Дэвид Линдорф "Юнг и Паули", цитаты

Эссе Юнга "Идея искупления в алхимии" показало Паули, что сны, подобные его собственным, о взаимоотношениях психе и материи (психологии и физики), уже встречались в донаучном прошлом. Паули писал: «[Ваш трактат об алхимии] пробудил мой интерес и как учёного, и в отношении моих снов. Меня осенило, что большую часть современной физики, вплоть до мельчайших деталей, можно символически представить в виде психических процессов».

Паули активно поддерживал исследования Юнга, но у них обнаружились фундаментальные расхождения в восприятии алхимии. В то время как для Юнга алхимия способствовала исследованию секретов человеческой души, Паули мечтал в первую очередь проникнуть в тайны материи. Их исследования за пределами «здесь и сейчас» со стороны психологии и физики, соответственно, породили разногласия, которые порой было сложно преодолеть, но которые в итоге принесли пользу обоим.

В 1937 году Юнг представил курс лекций под названием «Психология и религия» в Йельском университете. В лекциях обсуждалось несколько «религиозных снов» Паули и его видение Мировых Часов; они были опубликованы в университетской газете (1938) и вошли в собрание сочинений Юнга.

Подобно Уильяму Джеймсу, Юнг приписывал бессознательному религиозный инстинкт, проявляющийся в снах и видениях. Подчёркивая, что он рассматривает религию эмпирически, как психолог, Юнг пишет: «Я ограничиваюсь рассмотрением явления и воздерживаюсь от любых метафизических или философских суждений... В этой книге я намерен дать, по крайней мере, некоторое представление о том, как практическая психология сталкивается с проблемой религии». Далее он объясняет: «Религия [с точки зрения психологии] – это некая активная сила или воздействие, не вызванное произвольным актом воли. Напротив, она захватывает и контролирует человеческую личность, которая всегда выступает скорее как жертва, нежели как источник этой силы».

На основе видений и снов Паули Юнг продемонстрировал, что бессознательное имеет природную склонность создавать нуминозные, внушающие благоговение сны, которые могут оказывать преобразующее влияние на сновидца. Он выделил видение Мировых Часов как предмет для отдельной дискуссии: «Это видение было поворотным моментом в психическом развитии [Паули]. Оно стало тем, что на языке религии можно назвать обращением».

***

Юнг придерживался мысли, что «создание момента времени» связано с синхронистичностью, взаимодействием психе и материи на определённом уровне бессознательного. Как мы увидим позже, этот сон освещает глубокий инсайт двойственности времени.

Знакомый голос, иногда говоривший с Паули в других снах, восторженно зачитал строки из нижней части страницы книги: «За определённые часы нужно платить определённой жизнью, за неопределённые часы нужно платить неопределённой жизнью».

«Определённое и неопределённое время», как считал Паули, относилось к различным глубинам психики. «Определённое время» проживается нами линейно, как прошлое, настоящее и будущее, тогда как «неопределённое» связано с синхронистичностью, при которой момент имеет некую значимую и непредсказуемую связь с будущим.

В отличие от ощущения гармонии, вызванного видением Мировых Часов, реакцией Паули на волнистые линии было беспокойство. В видении присутствовало число четыре, которое и создавало гармонию, но во сне его ощутимо недоставало. Он видел три волнистых линии, а не четыре, циферблат часов делился на три, а не на четыре сектора, и четвёртая часть всей картины сна была пуста. Таким образом, хотя сон был сконцентрирован на числе три, его явно следует связать с четвёркой из-за её столь заметного отсутствия. Отношение Паули к волнистым линиям можно понять по его вопросу к Юнгу: нельзя ли рассматривать их как образ Бога.

Числа три и четыре приобретут важное значение для Паули в дальнейшем. Три –незавершенное число, оно ассоциировалось со временем в его динамическом аспекте, направленном к определённой цели, подобно полёту стрелы. Четыре же, напротив, это число завершенности, полноты, для которой время символично, как и в случае синхронистичности. Если придерживаться этой интерпретации, сон показывает расстройство, фрустрацию и на сознательном, и на бессознательном уровне. Страдающая анима безуспешно пытается «опубликовать» (то есть сделать осознанным) свой символический взгляд на время, в то время как сам Паули рассматривает время линейно и динамически.

***

Помимо личных забот Паули, в письме говорилось о видении Мировых Часов, с их конструкцией, напоминающей мандалу, и синхронными ритмами, а также об акценте видения на числах три и четыре. Паули соотносил структуру часов и их ритмы с биологической и психической сферами, предполагая, что этот архетипический образ можно связать как с телесными ритмами, так и с психическими процессами. Это привело его к идентификации мандалы и строения сердца:

[Четыре камеры сердца можно связать с четверичностью мандалы.] Поэтому передо мной встал вопрос: не может ли быть параллелей между процессом индивидуации (с его психологическим развитием центра) и биологической эволюцией или развитием эмбриона от низших животных с примитивной кровеносной системой до формирования сердца.

Паули имел в виду, что, как и в случае индивидуации, здесь существует скрытая тенденция, не только психическая, но и биологическая, к раскрытию четверичности мандалы в природе. Насколько мы знаем, это был первый случай, когда Паули выразил мнение, не укладывающееся в рамки теории Дарвина, утверждая, что эволюционный процесс направлен к достижению целостности. Возможность проникновения четверичной структуры в физическое измерение так же, как и в психическое, была для Паули больше чем объектом простого любопытства. Вместе с идеей синхронистичности как создания времени это открытие заставило его усомниться в теории случайности естественного отбора, предложенной Дарвином.

***

Подчёркивая спиритуализацию материи в «Ответе Иову», Юнг ничего не сказал о материализации духа, а Паули считал важным упомянуть это. Психофизическая проблема обращалась к этому вопросу. Алхимики знали, что такое материализация духа, но достигали её, проецируя своё понимание духа на физический процесс. Однако Паули считал, что материя по своей сути действительно является символической сущностью и не подвластна познанию, так же как и дух.

***

Платон называл то, что было за пределами рационального понимания, небытием. Бытие, напротив, это всё, что можно понять разумом. С одной стороны, Платон отождествлял вечную, неизменную Идею с рациональностью бытия. С другой стороны, материя, недоступная рациональному пониманию, являлась privatio (отсутствием) Идей, или небытием.

Аристотель пытался избежать пассивности, содержащейся в этом негативном определении материи, и видел в материи возможность бытия (понимания). Как бы эта предпосылка ни была значительна для формирования западной культуры и развития науки, для Паули она осталась в тени мысли Платона. Для него представляло огромный интерес то, что современная физика перешагнула аристотелевскую возможность бытия к идее дополнительности, в которой возможность наблюдения электрона как в качестве волны, так и в качестве частицы демонстрировала «возможность бытия и реальность небытия [волна или частица]». Продолжая эту мысль, он заметил: «Следовательно, можно сказать, что неклассическая наука впервые [предлагает] истинную теорию становления, [которая] более не принадлежит Платону». Отдавая должное Бору, Паули заключил, что всякая истинная философия начинается с парадокса. Дополнительность принимает парадоксальность природы как понятную, тогда как понятие небытия применительно к парадоксу отменяет его.

Аналогично, в психологии бессознательного существует двойственность сознания и бессознательного. Некоторые рассматривают бессознательное как отсутствие (privatio) сознания, противоположная же точка зрения – рассматривать архетипы как реальность в метафизическом пространстве. С такой позиции психология бессознательного предлагает возможность осознания.

Обращаясь к психофизической проблеме, Паули призывал к установлению сбалансированных отношений между двумя аспектами реальности – материальным и психическим. То, что в «Ответе Иову» эта связь была пропущена, заставило его заметить: «До тех пор, пока четверичности [психе и материи] подвешены «в небесах» вдали от человека … ни одна рыба не будет поймана, иерогамия не будет достигнута, а психофизическая проблема останется нерешённой».

С помощью своей интуиции и при содействии Юнга Паули разглядел, что психофизическая проблема тесно связана с иррациональной активностью материи и психе, иррациональной в платоновском смысле – невозможно понять сущность ни одной из них. Он полагал, что чтобы постичь проблему, ему нужно прийти в согласие с материализмом и психизмом (то есть противоположностью материализма). Последний термин относится к индийской философии и к философии Шопенгауэра, на чьи идеи оказали влияние восточные философы. Паули выражал свою неприязнь к рассмотрению всего через призму психологии. Он не критиковал психологию как таковую; он возражал против неправильного её применения. С характерной для него резкой прямотой он изложил это Юнгу в примечании к письму:

Более того, будучи психологом, вы испытываете понятную робость перед всеми явлениями, не относящимися к чисто психическим. И как всё, к чему прикасался царь Мидас, превращалось в золото, так и мне порой кажется, что всё, что вы наблюдаете, становится психическим и только психическим. Эта боязнь непсихического, возможно, была также и причиной того, что вы не упомянули психофизическую проблему в своём «Ответе Иову».

Тогда как алхимики угадывали магическое символическое содержание в материи, что Юнг приписывал пробуждению их психических глубин, с точки зрения Паули физики открыли, что у материи есть собственный иррациональный аспект (не доступный пониманию), который он считал символической действительностью в собственном праве. Он утверждал, что полностью духовная цель, без признания символической иррациональности в материи, не соответствует времени, в которое мы живём. Слишком ясно было показано, как человеческий дух может использовать новообретённую энергию в материи для демонических целей. Но психологизировать этот процесс без понимания того, что в материи существует иррациональность, значило видеть лишь половину проблемы.

Поскольку наука – продукт разума, она всегда содержит высказывания о человечестве. Для Паули это означало, что решение психофизической проблемы лежит в понимании того, что учёный и наука составляют одно целое. Хотя четверичность, означающая целостность, значима и для науки, и для людей, только из целостности человека естественные науки помогут почерпнуть динамику четверичности, отражая саму человеческую личность. Таблица аналогий Паули была призвана подчеркнуть, насколько тесной является эта связь.

Паули посвятил письмо лично Юнгу, предлагая «назвать эти фрагменты философии «критическим гуманизмом»».

***

1952 год подарил Паули углублённый психологический опыт, стимулированный прочтением «Эона» и «Ответа Иову». Он осознал, что центральное значение в области психофизической проблемы и в понимании природы имеет Эрос. После прочтения «Эона» Паули начал воспринимать самость как динамическую, преображающую сущность, способную устранить раскол между психе и материей вместе с его моральными и этическими последствиями, особенно в научной сфере.

Сон о китаянке, последовавший за прочтением «Ответа Иову», показал Паули, что ему нужно осознать для соединения противоположностей. Последующее путешествие в Индию усилило это понимание, явив ему расцвет противоположностей внутри божественного образа. В конце года Паули получил от Юнга ответ на своё письмо.

Ответ Юнга Паули

Несмотря на недомогание, Юнг ответил Паули примерно через неделю (7 марта 1953), объясняя, что всё ещё страдает от аритмии (нарушения сердечного ритма) и тахикардии (повышенной частоты сердцебиения) – результатов, как он считал, сильнейшего умственного напряжения. Он полагал, что напряжение при написании эссе «Дух психологии» (Der Geist der Psychologie) в 1946 году вызвало его первый сердечный приступ, и такие же последствия имело эссе о синхронистичности. Сложнейшая проблема coniunctio, которая оказалась «выше его сил» была отложена до лучших времён. С такими ограничениями Юнг не ожидал скорого возобновления переписки: «Я должен набраться терпения и так вынудить других [практиковать] ту же добродетель».

Юнг был глубоко взволнован письмом Паули. Удивлённый сильной реакцией физика на предложенную теологическую проблему, Юнг писал: «Вы можете себе представить, с каким волнением я читал ваше письмо. Исходя из этого, спешу дать соответствующий полный ответ».

Как и следовало ожидать, Юнг получил массу писем от «верующих», оскорблённых явным осквернением святынь в «Ответе Иову». Одному из критиков Юнг ответил: «Уверяю вас, что верующий не узнает ничего из «Ответа Иову», поскольку ему уже [известно] всё. … Я без колебаний признаю свою крайнюю ограниченность в вопросах познания через веру и потому советую вам со стуком захлопнуть мою книгу и написать на форзаце: Здесь нет ничего для верующего христианина». Однако с Паули всё было иначе. Поскольку он признавал себя «неверующим», о чём и сообщил в начале письма, его критика ложилась в рамки сочинения, и Юнг нашёл его замечания конструктивными.

Неудовлетворённость Паули «Ответом Иову» была связана с односторонним подчёркиванием одухотворения материи (Вознесения Марии). Из сна об Эслингене Паули заключил, что тёмная женщина символически представляла то, что отрицалось в «Ответе Иову»: материализацию духа или конкретное воплощение хтонического измерения духа. Юнг, напротив, считал, что она представляет «обратную физическую сторону» Вознесения, которую Паули попросту не заметил. Он утверждал, что Богиня-Девственница, как часть христианской тени, необходима для полноты Троицы. Присоединение Богоматери предполагало рождение Бога (на языке психологии – самости) в человеке. Юнг объяснил, что решил рассмотреть Вознесение в его собственном праве, оставив вопрос отношений психе и материи для эссе о синхронистичности. Однако это не умиротворило Паули, и он продолжал настаивать, что психе и материя должны гармонировать в любом случае.

Что же до сна об Эслингене, Юнг заключил, что тёмная женщина означает недостаточную связь Паули с анимой. С ноткой сарказма он спрашивает: «Из Назарета (Эслингена) может ли быть что доброе?» (Евангелие от Иоанна 1:46). С точки зрения Юнга, у Паули были не очень хорошие отношения с бессознательным.

Через девять дней после сна об Эслингене Паули увидел сон о китаянке. Юнг уверенно истолковал этот сон: китаянка, по его мнению, выражала психоидный фактор как расширение архетипа, которое может проявляться как психически, так и физически – такова, например, синхронистичность. Ритмичное перемещение китаянки вверх-вниз по лестнице вызывает в памяти circulatio алхимиков, мистический принцип, соединяющий внешний и внутренний мир. Её целостность напоминает о классической китайской философии, где психофизические противоположности – инь и ян – представлены особенно чётко. Экзотичность китаянки заставила Юнга заметить, что её действия вызвали сближение, притяжение друг к другу верхнего и нижнего – во сне потолка и пола. Он связал танец женщины с эротической функцией, которая во всевозможных обличьях лежит в основе человеческих взаимоотношений. Привлекательность китаянки, видимо, усиливала эффект от её действий.

Связь Эроса с ритмическим танцем – важный момент. Для понимания психофизической проблемы необходимо было преодолеть сопротивление интеллекта Эросу. Юнг так пишет об этом: «Соединение противоположностей – дело не только интеллектуальное … поскольку лишь из собственной совокупности возможно создать модель целостности». Таким образом, если Эроса недостаёт, возможен лишь интеллектуальный подход к психофизической проблеме. Юнг напомнил Паули, что архетип целостности пока не в пределах его досягаемости. Задача «нового профессора» оставалась нерешённой.

***

Доказуемое или недоказуемое

Юнг считал, что понятия бытия и небытия могут привести к метафизическим суждениям, вроде религиозной догмы «Бог есть любовь». Подобные заявления – утверждал он – пережитки примитивного религиозного менталитета. Взамен он предложил понятия доказуемое и недоказуемое, означающие осознание, свободное от суждений. Психический опыт архетипа, к примеру, доказуем, так как для испытавшего этот опыт он реален, тогда как утверждение, что архетип существует независимо от этого опыта – уже суждение; сам по себе архетип недоказуем. Соответственно, поскольку Юнг считал себя учёным, он рассматривал реальность архетипа как гипотезу, на которой и основывал свою психологию. Его заинтересованность в снах Паули, которую мы наблюдаем во второй главе, – пример того, как он пытался подтвердить эту гипотезу.

Предложение Юнга имело далеко идущие последствия, так как пока архетипы, будучи недоказуемыми, проецируются на мирские суждения, противоположности останутся разделёнными и индивидуация не сможет осуществиться. Юнг писал:

Только в индивидуальной психе можно совершить объединение [противоположностей] и испытать и ощутить главное тождество Идеи (духа) и Материи. … Метафизические суждения ведут к одностороннему восприятию – одухотворению или материализации, поскольку они берут более или менее существенную часть психе и помещают её либо на небеса, либо на землю. В итоге она тащит с собой и остальную часть личности, лишая её уравновешенности.

Утверждение, к примеру, что Христос есть Бог – метафизическое. Если же его божественность признать недоказуемой, психе откроется для более широких толкований, свободных от догмы.

Признавая роль психе как посредника и наблюдателя, Юнг считал, что её важность сильно недооценивают и наука, и религия: «Теологи так же отталкивают психологов, как и физики, только первые верят в дух, а вторые – в материю».

Юнг завершил своё письмо Паули, выразив своё удовлетворение тем, что в основном их мысли продолжают идти параллельно. Алхимический дух связывал вместе их размышления.

***

Вопрос стоит не о существования духа, – писал Паули, – но о том, как подступиться к этому измерению. Он обещал объяснить, как, будучи физиком, столкнулся с теми же теологическими вопросами, к которым обращался Юнг в «Ответе Иову». Он также собирался показать существование параллелей между теологическими и метафизическими утверждениями. Паули нашёл свидетельства бессознательной связи между собой и теологами как между «враждующими братьями», при этом каждый был тенью другого «брата». Он намеревался работать над этой двойной связью и сравнить её с психологической позицией Юнга. Он поставил себе цель исследовать в этом письме три категории – дух, психе и материю – с позиции учёного-физика. Вводя в картину материю, Паули в известном смысле давал свой ответ на «Ответ Иову».

***

Замечание Юнга «Теологи так же отталкивают психологов, как и физики, только первые верят в дух, а вторые – в материю» вызвало у Паули воспоминание о своём крёстном отце, Эрнсте Махе. При своём принципе экономии мышления, позитивистском подходе к физике и антиметафизической позиции, Мах тем не менее не мог отрицать существование духа, выходящего за рамки физических явлений. «На самом деле», – писал Паули, – «он считал метафизику причиной всего зла на земле – говоря психологически; а попросту – дьяволом». Метафизика – то, что не воспринимается с помощью пяти чувств – была вовсе не чужда Маху, но он видел лишь её дьявольскую сторону. Такую позицию занимал и сам Паули до встречи с Юнгом.

Паули рассматривал опеку Маха как источник собственных антиметафизических начал, который помог ему вырваться из католического воспитания и подготовил к истинной встрече с духом и материей, свободной от метафизических суждений.

Хотя Мах настаивал, что реальность может определяться только теми ощущениями, которые подтверждаются органами чувств, его интерес к отношениям между психе и материей повлиял на Паули. Мах писал:

Физик говорит: «Я вижу вокруг только тела и движения этих тел, [но] не ощущения: таким образом, ощущения должны быть чем-то полностью отличным от физических объектов, с которыми я имею дело». Психолог принимает вторую часть этого заявления. Для него, как и положено, первичные данные – это ощущения, но им соответствует таинственное физическое нечто … которое должно быть абсолютно отлично от ощущений. Но что же в действительности является тайной? Физис или психе? Или, возможно, оба? Видимо, так, поскольку и то, и другое может выступать как нечто недосягаемое, окутанное непроницаемым мраком. Или же нас водит по кругу какой-то злой дух?

«Непроницаемый мрак» был метафизическим возмездием Маху именно потому, что он недоказуем, но невозможно и отрицать его существование.

Паули наблюдал отпечаток идей Маха на воззрениях Юнга, и это обвинение Юнгу было не так-то легко принять. «Теперь я вижу, что Мах предлагает вам руку помощи и приветствует ваше определение физики», – писал Паули касательно своего ощущения склонности Юнга психологизировать реальность. Мах, сообщил Паули, подтверждал, что физика, физиология и психология отличаются друг от друга в основном методами исследования, но «объектом всегда является психический ”элемент”». Однако Паули признавал, что на этом сходство Юнга и Маха заканчивается. Позитивистский подход Маха был неприемлем, поскольку, как замечает в своём письме Паули, «чтобы удовлетворить требования как инстинкта, так и интеллекта, нужно ввести что-то вроде структурных элементов космического порядка, а этот порядок сам по себе недоказуем». Он прибавляет: «Мне кажется, в вашем случае архетипы играют именно такую роль».

В отличие от Маха, Паули не отрицал метафизику. В действительности он считал важным построение системы мышления на основе недоказуемой концепции. Поступить иначе означало отвергнуть существование иррационального, недоказуемого аспекта природы, который в равной степени осознавали психология и физика. Это был просто вопрос того, что считать метафизическим, а что нет. Паули писал:

В естественных науках делается практическое заключение о полезности … в математике [существует] лишь формальное заключение о логичности [которая не может быть доказана математически]. В психологии сюда относятся недоказуемые понятия бессознательного и архетипов; в атомной физике это совокупность характеристик атомной системы, которые одновременно не доказуемы «hie et nunc (здесь и сейчас)».

Помимо этих размышлений о метафизической реальности Паули чувствовал, что в психологии Юнга есть что-то неправильное по отношению к психофизической проблеме. Он обвинил Юнга в раздувании концепции психе, так что нейтральная область слияния психе и материи оказалась размытой. Надеясь, что Юнг согласится с этим, Паули выдвинул предложение, принять которое Юнгу оказалось нелегко. Паули заявил напрямик, используя простую метафору: «Необходимо облегчить ношу вашей аналитической психологии. Она представляется мне машиной, клапаны двигателя которой испытывают слишком сильное давление (то есть склонность к расширению понятия психе). Я хотел бы ослабить это давление и спустить пар».

Это совпадало с ощущением Паули, что его физические сны требуют движения психе от аналитической психологии к «физическому фону». Он выдвинул следующее предположение:

Дальнейшее развитие должно, под влиянием потока бессознательного содержания из психологии, включать расширение физики, возможно, вместе с биологией, для принятия ими психологии бессознательного. Однако это развитие невозможно само по себе (полагаю, проблемы с сердцем у вас начинаются всякий раз, как только в процессе работы вы, сами того не зная, начинаете плыть против этого течения).

Утверждая, что для придания смысла «психическому» должно существовать также и «непсихическое», Паули настаивал на том, что у психе и материи имеется общая нейтральная основа. Психология Юнга узурпировала область, которую необходимо было разделить с физикой, что крайне беспокоило Паули. Непсихологические сны Паули обращались к этой проблеме, заявляя о равных правах физики и психологии на эту область.

Почему мнение Юнга имело значение для Паули? Разве физика не должна быть способна сама заботиться о своей области? Этот вопрос выражает суть первостепенной заботы Паули. Учитывая современное развитие психологии и физики, ведущее к принятию метафизической концепции и психе, и материи, Паули должен был понять истину, которую искали, хотя и безуспешно, алхимики. Видение Паули было основано на концепции целостности, которая для него вращалась вокруг важной идеи – «психе и материя подчиняются общему, нейтральному, недоказуемому упорядочивающему принципу». Будучи физиком в душе и имея связь с источником глубинной психологии, Паули не по своей воле столкнулся с личной и коллективной проблемой, которая неотступно требовала его внимания, и только Юнг мог оценить последствия этого столкновения – пусть и с особой точки зрения в соответствии со своей психологией.

***

Единство сущности

Развивая эти провокационные мысли, Паули предложил гипотезу: существует единство сущности, нейтрализующее индивидуальности духа, психе и материи. Чтобы продемонстрировать это, Паули вернулся с новыми инсайтами к сну, который включил в неформальное эссе «Фоновая физика» пять лет назад. Вот этот сон:

Мой первый учитель физики (А.Зоммерфельд) говорит мне: «Важно изменить расщепление основного состояния атома [водорода] Музыкальные ноты выгравированы на металлической пластине». Далее я отправляюсь в Геттинген.

Это один из двух снов, о которых Паули сказал: «Я ни в коем случае не заявляю о своей способности к «толкованию» двух этих снов. … Мне даже кажется, что для такого толкования необходимо дальнейшее развитие всех наук».

Теперь он намеревался показать, что физический сон можно символически перевести на языки теологии и психологии, показав единство сущности всех трёх наук.

Язык физики

Подводя итог анализа сна из пятой главы: атом водорода, как простейшая атомная структура, состоит из единственного протона в ядре и единственного электрона на орбите. Он представляет основную пару противоположностей в природе, космический символ начала. Основное состояние – самый нижний энергетический уровень, который может занимать электрон в атоме без опасности быть притянутым к ядру. Расщепление основного состояние порождает дублет (подобно зеркальному отражению) в линейном спектре, который Паули считал основополагающим. Металлическая пластина и выгравированные на ней ноты образуют неразделимую пару. Геттинген известен своей ролью в истории математики.

Язык теологии

Для теологического языка Паули привлёк образ Бога как complexio oppositorum, символ завершенности. Когда Бог освещает сверху человечество, люди осознают своё подобие Богу. Таким образом (как при расщеплении основного состояния атома) формируется «дублет» или отражение: люди отражают божественный образ, содержащий в себе противоположности с infans solaris в центре.

Язык аналитической психологии

На психологическом языке Паули истолковал свой сон как представляющий различные аспекты индивидуации. Изначально есть самость и эго (соответственно, протон и электрон). С помощью отражения (символом которого является магнитное поле) происходит расщепление или дублирование (символ расширяющегося сознания), в результате которого формируется кватерность (четверичность). Металлическая пластина с выгравированными нотами (Эрос) символизирует нерушимую связь между материей и психе, к которой Паули относился столь серьёзно. Зоммерфельд, первый учитель физики Паули, представляет фигуру самости, осведомлённую об основном значении сна.

Паули считал, что его визит в Гёттинген, центр математики, представляет число в пифагорейском смысле (Зоммерфельд особенно интересовался связью атомного спектра и пифагорейской «музыки сфер»). Позже, используя активное воображение, Паули перевёл эту ассоциацию в конкретный мысленный процесс. Поразительно, как Паули ощутил, что число само по себе несёт глубокое психологическое значение; далее этот факт станет для него исключительно важным. Интуитивно он понял, что число несёт в себе бессознательное содержание, как психологически, так и в области материи. Он писал: «Здесь в игру вступают новые пифагорейские элементы, которые, вероятно, ещё не до конца исследованы». От внимания Паули не ускользнуло, что Зоммерфельд проявлял поистине пифагорейский интерес к необычным числовым последовательностям в частотах линейного спектра атома.

***

Три кольца

«Три языка», которые применил Паули для толкования своего сна, напомнили ему древнюю притчу о трёх одинаковых кольцах. В этой истории драгоценное кольцо веками передавалось от отца к сыну. Но настало время, когда очередной владелец кольца встал перед выбором: кому из своих трёх сыновей оставить его в наследство. И чтобы избежать такого сложного решения, он тайно велел сделать две копии кольца и раздал по кольцу каждому сыну. Однако после смерти отца каждый из сыновей заявил, что его кольцо – подлинное. Они обратились в суд, но вопрос так и остался нерешённым. По легенде, отцом был Бог, а три кольца – это три религии – ислам, иудаизм и христианство.

Эта легенда использована в пьесе «Натан Мудрый» (1779) Готхольда Лессинга. Салиман, милостивый правитель Иерусалима, просит Натана, богатого иудея, известного своей мудростью, открыть ему, какую из трёх религий стоит почитать выше остальных. Натан отвечает притчей о трёх кольцах. Поскольку подлинное кольцо, говорит Натан, делало своего владельца добродетельным, а ни один из сыновей этим не отличился, Натан заключил, что четвёртое, истинное кольцо было утеряно. Как и в случае с кольцами, провозгласил он, каждую веру нужно ценить лишь постольку, поскольку она делает верующего добродетельным. Лессинг смог открыто заявить со сцены о религиозной нетерпимости своего времени.

Паули приспособил пьесу Лессинга для своих целей, обозначив кольцами материю, дух и психе. В соответствии с алхимической фразой «три становятся четвёртым – единым» он рассматривал подлинное кольцо как имеющее величайшую ценность. Именно на это четвёртое кольцо Паули теперь обратил своё внимание.

Комментарии Юнга по поводу Эроса произвели впечатление на Паули. Относительно танца китаянки Юнг писал следующее: «Принцип, наделяющий аниму особым значением и силой – Эрос. … Там, где преобладает интеллект [сновидца], [её присутствие] связано с отношениями, принятием связанных с ними чувств».

Паули начал рассматривать четвёртое кольцо как представляющее эрос-принцип. С Эросом материя, дух и психе поднимались на более высокий уровень, где Эрос доминировал; без Эроса налицо было разделение, недостаток единства. Паули пишет: «Теперь я совершенно уверен, что главная связь … между тремя кольцами [духом, психе и материей] и между людьми – это одно подлинное кольцо [Эрос], окружающее «центр пустоты». Словно я нашёл свой собственный миф!».

Слова «центр пустоты» придают даосский оттенок этому утверждению, которое фактически сильно напоминает юнговскую концепцию самости. Строки из Дао дэ цзин точно передают дух этого замечания:

Смотрю на него и не вижу,
а потому называю его невидимым. .
Слушаю его и не слышу,
а потому называю его неслышимым.
Пытаюсь схватить его и не достигаю,
а потому называю его мельчайшим.

Здесь Паули представляет Эрос как относящийся и к внешнему, и к внутреннему миру. Именно анима в образе китаянки связала его с Эросом, и через неё он ощутил связь с «пустотой».

В мандалах множества пациентов Юнга, в том числе и самого Паули, центр оставался незаполненным, пустым. Для Юнга это означало, что проецируемый божественный образ в современных снах иногда уступает место самости.

Чтобы избежать недоразумений, Паули заверил Юнга, что по-прежнему ведом бессознательным, безразлично, психическим или нейтральным.

Чувствуя, что Юнг недостаточно здоров, чтобы отвечать ему, в конце письма Паули высказал надежду, что когда-нибудь позже у них появится возможность возобновить дискуссию.

***

Защита психе

Через месяц с небольшим (4 мая 1953) Юнг ответил пространным письмом. Продолжая работу над терминами «доказуемое» и «недоказуемое», он писал: «Самоочевидно, что невозможно довольствоваться лишь доказуемым, поскольку в таком случае, как вы верно замечаете, человек не способен будет понять ничего сверх этого. Настоящая жизнь выходит за границы «доказуемого и недоказуемого»». Именно недоказуемое давало пищу для размышлений как Юнгу, так и Паули, и метафизическая реальность была их двигателем.

Готовясь встретиться с критикой чрезмерного расширения своей психологии, Юнг развил свою точку зрения на место психе в мире духа и материи. Поскольку психе является чисто эмпирической в своей способности как посредника наблюдать себя, она доказуема. Психе может передать сознанию опыт материальных и духовных проявлений, другими словами, всё, что мы воспринимаем. В свою очередь, эти проявления доказуемы только как психические представления. В этом смысле психе принадлежит одновременно духу и материи. Вместо того, чтобы признать чрезмерное расширение психологии, Юнг парировал, указав, что его концепция психоидного фактора, подобно нейтральному языку, подразумевает непсихическую сущность, доказуемую только через своё воздействие (на материю), например, синхронистичность.

Поскольку Паули настаивал, что его физические сны нельзя трактовать психологически, Юнг предположил, что бессознательное по какой-то причине старается увести его от психологии. Естественно, утверждал он, что в снах Паули используется язык физики, ведь это область его занятий, однако психологическое значение этих физических снов лежит в другой области. Разумеется, Паули не мог принять это замечание, он считал физические сны отдельными от личной психологии, даже будучи при этом уверенным, что они связаны с его индивидуацией.

Несмотря на различия во взглядах на сны Паули, Юнг подгонял Паули двигаться дальше: «Вы сделали два шага: осознание архетипических предпосылок астрономии Кеплера и противоположной философии Фладда, а теперь вы на третьем этапе, где предстоит решить вопрос: А что на это скажет Паули?».

Юнг указал, что Паули ставит вопросы, относящиеся к основам природы, вопросы мирового порядка. Поиск ответа не на личный, а на космический, всеобщий вопрос – вызов целостности личности; как утверждал Юнг, целостность индивидуальная необходима для рассмотрения космической целостности, и это отражается во снах. Сон о металлической пластине с его физическим символизмом, считал Юнг, как раз попадает в эту категорию. Понятно, что значение этого сна оставалось неясным, но он явно значил больше, чем предполагал Паули.

Юнг отметил, что космические сны Паули напоминают некоторые его собственные сны, хотя сны Юнга говорили скорее на мифологическом, чем физическом языке. Цитируя сон, в котором группа крупных животных прокладывает путь через джунгли, Юнг обнаружил, что при попытке работы над сном он испытывает приступ тахикардии. Он заключил, что животные, выполняющие свою задачу, не желают, чтобы за ними наблюдали. Поэтому Юнг решил, что ему придётся «обойтись без психологии и подождать, не выдаст ли бессознательное чего-либо само по себе». Соответственно, сознательный поиск вселенской истины, как чувствовал Юнг, так же интересовавший Паули, как и его самого, мог породить ответ из бессознательного, который невозможно истолковать. Оставалось лишь терпеливо наблюдать за тем, что он создаст. Как показывает последующее письмо, у Паули имелась своя точка зрения на этот сон Юнга.

Чтобы завершить картину психического в его отношении к непсихическому и по контрасту со взглядом Лейбница на психе как на состоящую из замкнутых, без окон, монад, Юнг рассматривал психе как открывающую путь к ещё более удалённым видениям, которые он считал трансцендентной реальностью. Эта трансцендентная реальность иллюстрирует самость, о которой Юнг писал: «[Самость] – понятие, которое постепенно проясняется с опытом – как показывают наши сны – однако, ничуть не теряя при этом свою трансцендентность». Таким образом, психе по Юнгу имеет не только окна для наблюдения материи и духа, но и окно в трансцендентное, то есть реальность за пределами человеческого познания. В этом смысле связь психического с материей и духом превращается в четверичную, к трём добавляется четвёртое – трансцендентное.

Памятуя об этом, Юнг предложил свой комментарий к «трём кольцам» Паули. Обратив внимание на то, что в руке Паули держит два кольца, материю и психе, он определил третье кольцо как дух, отвечающий за «теологически-метафизические пояснения». Четвёртое кольцо – человеческие взаимоотношения – вместе с остальными тремя составляет единство. С точки зрения психологии это возможность решить мировые проблемы via caritas – понятие, означающее христианскую любовь. Но, как тут же указывает Юнг, такая неограниченная любовь не избавляет от дьяволов, и именно в дьяволах заложена мотивирующая сила процесса индивидуации. Caritas требует осознания трансцендентного на земных условиях и так подвергает проверке все достоинства христианства. Поскольку психологический груз, который возлагается на личность, может быть больше того, который она способна вынести, формируются теневые проекции, снимающие часть ноши с психе, но приносящие лишь временное облегчение. Чтобы сдвинуться с этой точки, нужно осознать свою тень и освободить аниму от проекций – короче говоря, требуется столкновение с бессознательным.

В отличие от Паули, которого привлекал конфликт «психе против материи», Юнга интересовало другое противостояние: «дух против материи». Он верил, что современная эпоха в значительной степени утратила ощущение духа, объединив его с интеллектом. «Таким образом дух, так сказать, исчез из нашего поля зрения и его заменила психе». Возможно, это скрытое порицание изложенной в последнем письме концепции Паули, в которой дух явно принижается.

Юнг признавал сильную склонность мыслить противоположностями, такими как дух и материя. Как и с другими противоположностями, он считал одну условием существования другой, а психе – посредником, наблюдателем. Это делает материю (физис) и дух сущностями, имеющими персональное значение для наблюдателя. Здесь Юнг и Паули расходились, поскольку Паули – через призму своих физических снов – рассматривал материю как имеющую значение безотносительно психе наблюдателя, как символическую реальность в собственном праве.

***

Письмо Юнгу

Три недели спустя (27 мая 1953), помня о слабом здоровье Юнга, Паули написал ему, благодаря за то, что тот «вновь ответил на последнее письмо». Его настроение заметно улучшилось по сравнению с той безнадёжностью, которую он выразил в письме фон Франц, несомненно, поддержавшей его точку зрения. Хотя он не думал, что обмен идеями с Юнгом находится в стадии кризиса, он отметил, что остались нерешённые проблемы, которые следовало обсудить. Например, он считал, что Юнг проводит линию духа слишком далеко от психе, хотя и сам не понимал, каким должно быть расстояние между ними. Чтобы понять, что имел в виду Паули, нужно вспомнить, что он критиковал чрезмерное одухотворение материи в «Ответе Иову». Он считал, что необходимо уделять особое внимание хтоническому
измерению.

Паули надеялся выразить свою точку зрения, раскрыв архетипические образы в двух своих снах и представив таким образом модели отношений психе и духа. В первом сне Незнакомец, меркурианская фигура (теперь известная Паули как Мастер – нем. Meister), появляется из реки, которая, по ассоциации с архетипом Матери, выступает в роли носителя психической жизни как внутренней реальности. Во втором сне женщина появляется из тела Незнакомца во время бури (ассоциация с Афиной, рождённой из головы Зевса). Паули интуитивно чувствовал, что эти сны связаны друг с другом – в обоих появляется «архетип матери, не имеющей собственной матери». Незнакомец, таким образом, выступает как рождаемый и как вынашивающий, создание и создатель. По мнению Паули, эти образы иллюстрируют тесную связь между духом и психе.

Основываясь на нежелании Паули видеть личное значение своих физических снов, Юнг предположил, что Паули по какой-то причине отдаляется от психологии. Но, как объяснил Паули, физическое толкование его снов не означает отсутствия в них психологического аспекта. Напротив, утверждал он, эти сны пробудили в нём глубокую чувственную связь с бессознательным. Они не только не отдалили его от психологии, но и позволили увидеть связь между психе и материей, к которой имеют отношение и физика, и психология.

Паули был согласен с Юнгом, что «только из совокупности возможно создать модель целостности». Это требовало следования собственным путём и также относилось к необходимости ассимилирования иррациональности бессознательного физикой. Паули увидел, что понимание психофизической проблемы неразрывно связано с его
собственной индивидуацией.

Чтобы прояснить своё утверждение о том, что психология должна передать часть своей ноши физике, Паули ссылался на связь между химией и атомной физикой. Для дальнейшего развития химии была необходима квантовая физика. Это, утверждал он, подобно ситуации с физикой и психологией, где психология бессознательного необходима для расширения поля зрения физики. Паули утверждал, что сон Юнга о животных, прокладывающих путь через джунгли, требует продвижения к этой цели со стороны психологии. Он уважал склонность психолога к ожиданию того, что значение сна проявит себя. Однако это не помешало ему предположить, что неправильное понимание Юнгом этого видения вызвало его проблемы с сердцем. Чтобы подтвердить своё толкование сна Юнга, Паули описал события своей жизни, сформировавшие его текущие идеи, считая, что бессознательное активно поддерживает его позицию.

Чтобы пояснить свою точку зрения с помощью бессознательного, Паули выбрал сон, в котором появляется Эйнштейн. Паули описал подоплёку сна – имевшее место в реальности участие Эйнштейна в разработке квантовой теории. В 1905 году Эйнштейн, используя открытие кванта Максом Планком, доказал, что свет состоит из частиц (фотонов), признавая при этом, что в то же время, согласно наблюдениям, свет состоит из волн. За это доказательство он получил Нобелевскую премию. Это был важный шаг в развитии квантовой физики. Хотя завершать разработку квантовой теории выпало другим, Эйнштейн считается одним из её основателей. С развитием квантовой теории было установлено (к 1927 году), что поведение субатомных частиц возможно предсказать лишь с некоторой долей вероятности. Ньютоновский детерминизм не действовал на квантовом уровне. Этого Эйнштейн принять не мог. Заявляя, что теория не завершена, Эйнштейн утверждал, что природой управляют только рациональные законы, и дело науки – доказать это. Он был убеждён, что природа имеет объективную реальность, в которой нет места парадоксу и иррациональности.

Нильс Бор выразил свои мысли иначе. Приводя в пример свет, он выступал за его понимание не как или/или, но как и/и, иными словами, как состоящего из волн и из частиц, что является необходимым условием его полноты. Требовать одновременно объективности и завершённости, как это делал Эйнштейн, невозможно. Конфликт между Бором и Эйнштейном так и не был разрешён. Эйнштейн настаивал на своей детерминистской точке зрения, а Бор развивал принцип дополнительности, принимающий парадокс как необходимое условие целостности природы.

В 1927 году на Сольвеевском конгрессе в Брюсселе Эйнштейн атаковал Бора остроумными доводами, целью которых было показать, что индетерминизм в новой квантовой теории базируется на неполном знании. Хотя контраргументы Бора в итоге победили, Эйнштейн упрямо держался за свои убеждения: «Теория … говорит о многом, но на деле ничуть не приближает нас к разгадке тайны «Старика». Я, во всяком случае, убеждён, что Он не играет в кости». По мнению же Бора, квантовая теория исключает объективность (детерминизм) именно в силу своей завершённости. Несмотря на возражения Эйнштейна, преобладала так называемая копенгагенская школа, признававшая, что парадокс – необходимое условие формулирования квантовой теории.

После представления исторической подоплёки Паули описал сон 1934 года, который, как он утверждал, впервые помог ему осознать значимость физических снов.
<...>
Сон выражает следующую идею: архетипический фон физики, как
метафизическая реальность, имеет кое-что общее с коллективным бессознательным, но лишь так, как линия является только частью плоскости. Классическая физика, не чувствуя этой связи, по мнению Паули, остаётся косной и неполной. Но это ещё не всё. Так же, как судьба физики – искать завершённость в связи с психологией бессознательного, так и судьба юнгианской психологии – исследовать свою связь с устоявшейся, авторитетной областью – такой как физика. Это, утверждал Паули, воссоздаст целостность, которая, как и боялся Фладд, утеряна с развитием науки. Теперь, по прошествии порядка двадцати лет после сна об Эйнштейне, Паули в голову пришли две кватерности, которые исчерпывающе показывают, как решение психофизической проблемы может привести к этой целостности.

Первая кватерность Паули связана с третьим кольцом интеллектуальных размышлений. Она включала в себя четыре личности: Эйнштейна, Юнга, Бора и самого Паули. В этой модели Юнг и Бор представляют соответствующие области. Однако загадочная фигура Эйнштейна требует отдельного пояснения. Эйнштейн был известен не только как основоположник теории относительности, но и как «крёстный отец дополнительности». При этом классический ум Эйнштейна не мог принять принцип дополнительности, сформулированный Бором. Рассматривая этот конфликт, Паули отождествлял Эйнштейна с теневой фигурой, ответственной за связь с самостью.

В этой кватерности Бор и Юнг составляют взаимодополняющую пару. Физика нуждалась в расширении (завершении) путём ассимиляции бессознательного, а юнгианской психологии необходим был академический статус, которым обладала физика, несмотря на свою незавершённость. Паули предсказал этот архетип целостности: «Я не знаю, состоится ли это coniunctio, и когда это произойдёт, но не сомневаюсь, что это самое прекрасное, что может случиться с психологией и физикой».

То, что Паули не удалось схватить кольцо интеллектуальных размышлений, привело его к мысли, что он не встречал никого подобного Юнгу, кто обладал бы как физической, так и математической базой. Пока эта проблема оставалась нерешённой, третье кольцо было недоступно. Четвёртое кольцо Паули рассматривал как компенсацию за нерешённую проблему объединения противоположностей. Оно представляло путь к coniunctio через бессознательное, а не через интеллект. Поскольку психофизическая проблема была неотделима от индивидуации, они зависели друг от друга.

Обратившись к своей индивидуации (четвёртому кольцу), Паули составил вторую кватерность, представляющую собой аспект его личной психологии.
<...>
Представив так четыре психологических функции, Паули определил свой тип как интуитивно-мыслительный, считая чувство и ощущение менее сознательной парой функций. Левая сторона изображения ассоциируется с тёмным духом из сна об Эслингене, а правая – с интеллектуальными поисками Паули (улица Славы (Gloria street), где Паули работал, символизирует интеллектуальный интерес к физике). Утверждая, что на личном уровне Эслинген – «поиск дома», он наблюдал продвижение слева направо и сверху вниз к бессознательному как свой путь столкновения с физическими образами из снов: «Таким образом, порождения бессознательного постепенно становятся видимыми для меня с помощью символического расширения физики, центральной точки сегодняшней физики и психологии».

Теперь Паули задумал соединить две эти кватерности, расположив одну по вертикали, другую по горизонтали, чтобы они занимали трёхмерное пространство и имели общий центр. С этой двойной конфигурацией Паули надеялся осветить архетип целостности, определяемый двумя кватерностями.

Чувствуя, что в данный момент ему нечего больше сказать Юнгу относительно связи субъективной целостности с мировой, Паули оптимистично завершил письмо, сообщив Юнгу, что соединяющая их почва постепенно становится видимой.

***

Юнг согласился, что психе и материя имеют общую трансцендентную сущность, которую он связал с психоидным архетипом. Область духа находится вне этого. Вопрос был в том, как связать друг с другом психе, материю и дух. Примечательно, что определить это должен сам человек:

Подобно материи, психе так же является матрицей, основанной на архетипе Матери. Дух, напротив, маскулинен и основывается на архетипе Отца, вследствие чего [и] и благодаря тому, что мы живём в патриархальную эпоху, он заявляет о своём превосходстве над психе и материей. В этой древней трихотомии возвышение духа до божественного привнесло некую путаницу, нарушив равновесие. Дальнейшие сложности вызваны идентификацией воздушного божества с summumbonum, что привело к тому, что материя вынуждено сползла в окрестности [зла]. По моему мнению, этих теологических сложностей следует избегать, а психе нужно отвести срединное или высшее место.

Последнее утверждение выражает фундаментальную идею юнгианской психологии. Для индивидуации необходимо, чтобы господство духа было заменено трансцендентной сущностью психе (самостью). Психе включает в себя всё содержание внутреннего мира, полученное ли из тела, из внешнего мира или из духа. Под духом здесь подразумеваются любые явления вне тела и внешнего (материального) мира, как в светлом, так и в тёмном аспектах. Примером может служить религиозный символизм. Возвращаясь к общности психе и материи, Юнг заключил, что существует как минимум два подхода к «секрету бытия»: «Не может существовать лишь один подход к секрету бытия; должно быть как минимум два, а именно материальные явления с одной стороны и их психические отражения с другой.

(Более того, трудно распознать, что здесь является отражением чего)».

Паули нашёл эти слова отрадными, поскольку они означали, что Юнг открыт его мысли о том, что путь к трансцендентному может лежать как через психе, так и через материю. С этой точки отсчёта Юнг поставил вопрос: что общего между двумя такими несоизмеримыми вещами, как психе и материя? Ответ Юнга был – число. Из своих снов и множества других источников он вывел, что общность между психе и материей лежит в области целых чисел, особенно от одного до четырёх. Он рассматривал их как самые простые и базовые архетипы, связанные, таким образом, и с материей, и с психе – математически с первой и символически со второй.

Юнг заметил, что целые числа качественно связаны с самой структурой психе, а также с уровнями сознания (вспомним Аксиому Марии). Но вместо того, чтобы смешивать физику и психологию, правильнее было бы исследовать общность, на которой основываются две этих сферы, то есть архетип числа – считал Юнг. Об этой туманной концепции, возникающей в сознании, как только ребёнок осознаёт понятия «один» и «много», будет больше сказано далее.

Далее, Юнг полагал, что синхронистичность с её значимыми совпадениями свидетельствует о связи психе и материи на архетипическом уровне, что совпадало с идеями Паули. Но относительно развития этого понимания, как его представлял себе Паули, Юнг был менее оптимистичен: «Пока ещё два моста, соединяющих физику и психологию, имеют такую исключительную и сложную для понимания природу, что немногие готовы попытаться пересечь их – как будто психе и ваша наука подвешены над бездонной пропастью».

Отвечая на упоминание coniunctio по отношению к психе и материи в последнем письме Паули, Юнг сообщил, что последние десять лет занимался почти исключительно этой темой. А именно изучил работы Герхарда Дорна, последователя Парацельса, жившего в шестнадцатом веке, который представлял создание единого мира, unus mundus, как часть алхимической работы. Юнг писал: «Мы можем интерпретировать этот «единый мир» как тот, который видит и пытается создать бессознательное, соответствующий тому синтезу, к которому стремятся ваши сны». Он прибавил, что последняя глава его новой книги, Mysterium Coniunctionis, посвящена алхимической теме соединения противоположностей.

Хотя Юнг был явно доволен тем, что интересы Паули идут по тому же пути, что и его собственные, он завершил письмо на печальной ноте:

Видеть, как приближаются друг к другу наши точки зрения, многое значит для меня, а поскольку при столкновениях с бессознательным вы чувствуете себя изолированным от современников, вам также по пути со мной, и более того, поскольку я фактически нахожусь в изолированной области и пытаюсь как-нибудь пересечь границу, отделяющую меня от остальных. В конце концов, мало удовольствия в том, чтобы постоянно считаться эзотериком. Странным образом мы опять возвращаемся к проблеме, которой уже две тысячи лет: как человеку перейти от трёх к четырём? Это упоминание «проблемы, которой уже две тысячи лет» вызвало у Паули отклик, к которому он обратился позднее.

***

В своём ответе (23 декабря 1953) Паули сообщил, что пока откладывает комментарии по части архетипа числа, поскольку пятого января отправляется в Америку и останется там на три месяца. Он согласился с Юнгом относительно помещения психе выше духа и тела. Его также заинтересовало утверждение о «как минимум двух путях к тайне бытия». Расширяя эту мысль, он понял, что Путь, то есть дорогу к самости, можно обрести в отношениях «с анимой ли, с реальной ли женщиной, с проблемой ли физики или с жизнью в целом». Паули намеревался исследовать все эти пути одновременно.

Юнг упомянул, что алхимик Дорн воображал unus mundus как представляющий единство тела (материи), духа и души. Паули считал, что в современном мире это соответствует ассимиляции физикой парапсихологии и биологии. Кроме того, брак, по убеждению Паули, также мог быть моделью «единого мира», «когда он перестанет основываться на наивных проекциях анимы и анимуса».

Возвращаясь к двум путям к тайне бытия, Паули вспомнил сон, в котором ему говорят, что «только в двойках он сможет вернуться «домой»». С этими ссылками на двойственность противоположностей он осознал, что unus mundus Дорна соответствует древней китайской концепции Срединного Царства (Чжунго), символизирующего нейтральную область между противоположностями.

***

В письме от 27 мая Паули сообщил Юнгу, что не владеет четвёртым кольцом человеческих взаимоотношений, а без этого не может обладать и третьим кольцом метафизических размышлений. Четвёртое кольцо представляло для Паули Эрос, великий принцип, соединяющий противоположности, на службе у отношений. Для Юнга он был противоположен властному порыву, которым руководит эго; с этой точки зрения власть и Эрос – антитезы. По словам Юнга, Эрос «творец, создатель, отец и мать высшего сознания». Расширяя суть этого древнего эфирного понятия, которому он приписывал важное психологическое значение, Юнг писал:

В классические времена, когда такие вещи понимались как должно, Эрос считался богом, чья божественность превосходила наши человеческие пределы, и которого поэтому нельзя было ни постичь, ни каким-либо образом представить. Я, как и многие другие до меня, мог бы рискнуть предложить подход к этому духу, чья область деятельности простирается от бескрайних пространств небес до тёмных бездн ада; но я колеблюсь в выборе языка, который мог бы адекватно выразить бесчисленные парадоксы любви.

По мере углубления в поиск четвёртого кольца Паули всё больше угнетали неуловимые помехи. Подобно Данте, он заблудился. Стремясь понять себя в связи с психофизической проблемой, он столкнулся с незнакомыми чувствами. Находясь в таком состоянии ума, Паули решил заняться активным воображением, надеясь с его помощью избавиться от тревоги. То, что конец его упражнений совпал с получением письма от Юнга 24 октября, стало подтверждением, что его активное воображение проникло в глубины бессознательного. Он назвал эту часть «Урок игры на фортепьяно – активная фантазия из бессознательного». Паули посвятил работу своей дружбе с фон Франц и, по-видимому, отдал её Марии-Луизе, отправляясь в Америку. Далее представлен аннотированный конспект этой работы.

Урок игры на фортепьяно

Урок начинается с загадки:

Стоит туманный день; я уже долгое время чувствую себя тревожно. Присутствуют два студента: старший понимает слова, но не их значение, младший же понимает значение, но не сами слова. Я не могу свести их вместе.

Два студента здесь могут представлять рациональный и иррациональный взгляд на мир, которые Паули хотел соединить в одно целое.

В начале фантазии Паули посещает дом подруги (фон Франц), от которой ждёт помощи в решении своей дилеммы. Но вместо этого он слышит знакомый голос Мастера (ранее известного нам как Незнакомец) как голос капитана корабля, который произносит: «Обратный ход времени». Эти слова задают курс всей фантазии.

Далее Паули превращается в тринадцатилетнего мальчика, в руке он держит нотный лист. Он находится в Вене, в доме, где рос ребёнком, и Учительница Фортепьяно (тёмная анима) стоит рядом возле инструмента (Паули назвал её die Dame, Дама, я буду называть её Учительницей). Понимая, что прошло много времени, Учительница предлагает дать Паули урок музыки. Паули рад этому предложению и говорит, что это успокоит его тревогу. После короткого обмена репликами, во время которого Паули кажется, что с ним обращаются как со школьником, он играет мажорный аккорд G на белых клавишах. Далее следует множество аккордов, на белых клавишах и на чёрных, мажорных и минорных. Эти четыре вариации можно рассматривать как выражающие настроения диалога – сознательное и бессознательное, счастливое или печальное.

Учительница выражает эмоции при помощи фортепьяно. Она напоминает Паули реальную бабушку Шютц, игравшую ему на фортепьяно, когда он был мальчишкой. Очевидно, игра бабушки согревала его юное сердце. Теперь, во взрослой жизни, его анима в роли Учительницы вновь связала его с теми ощущениями.

Снова слышится командный голос Мастера, на этот раз он говорит: «Капитан». Это оказывает немедленный эффект на учительницу, которая начинает оживлённо ходить туда-сюда, а затем садится за фортепьяно рядом с Паули. Направляя его руки, она говорит в продолжение слов Мастера: «Однажды жил-был капитан». Паули прибавляет, что в Вене жила девушка с раненой душой. Мастер явился, чтобы излечить её, но её отец не знал нужных слов, и Мастер ушёл. (Хотя фон Франц юной девушкой приехала из Германии в Швейцарию, её отец служил в австрийской армии. Неясно, касается ли «раненая душа» отношений фон Франц с её отцом). Учительница спрашивает, что означает эта история, и Паули рассказывает о другом капитане,
капитане из Капернаума, сказавшем Иисусу: «Господи! я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой» (Матфей, 8:5). Паули заметил, что отцу следовало всего лишь заменить в этой цитате слово «слуга» на «дочь», и она исцелилась бы. Паули с мальчишеской горячностью желал узнать, что было причиной страданий девушки, но этого Учительница не могла сказать.

Образ виньетки, проходящий через весь урок игры на фортепьяно, ещё больше занимал Паули. После исследований Кеплера и Фладда Паули сделался чувствительным ко вредному влиянию полностью рациональной науки на мир. Он утверждал, что в течение трёхсот лет развивалось рациональное научное мировоззрение, эксплуатирующее власть науки над природой.

Иррационального влияние бессознательного, которое так высоко превозносил Фладд, явно недоставало. Паули сказал Учительнице, что среди тех, кто не знает верных слов, особенно выделяются профессора естественных наук, подобно цензорам отсекающие любые свидетельства существования иррационального. (Как любил говорить Паули, «в их сетях слишком крупные ячейки». Для них чёрные клавиши фортепьяно были не более чем дырами в клавиатуре).

Паули давно мечтал представить эти мысли «цензорам», но до сих пор ему не удавалось выступить в роли «нового профессора». Теперь он должен был найти подходящие слова, чтобы передать открывшийся ему смысл своим коллегам.

Сразу за разговором с Учительницей о цензорах на ум Паули приходит таинственная фигура ещё одного капитана, «капитана из Кёпеника». По легенде это был вышедший из тюрьмы преступник, который купил у старьёвщиков по частям капитанскую форму. Далее он «взял под командование» отряд солдат и промаршировал с ними от Берлина до Кёпеника, где взял под арест мэра и конфисковал городскую казну. Кайзера так позабавила эта история, что он помиловал пойманного мошенника.

Капитан из Кёпеника – тень, преследовавшая Паули ещё в его студенческие годы. Сыграв терцию (интервал из трёх ступеней) – G-B, Паули объяснил, что понадобился критический взгляд Джорджа Бернарда (G.B.) Шоу, чтобы показать ему, что существует множество капитанов из Кёпеника. Это шарлатаны, навязывающие ложные идеи ничего не подозревающей публике.

Теперь открылась более широкая область обзора, в котором проявилась ещё одна коллективная тень. Она находилась за «железным занавесом», где коллективную угрозу представляли «злобные богословы». Посетив научную конференцию в России в 1937 году, Паули увидел ещё один способ контролирования мыслей. Возможно, привлекая ассоциации того времени, Паули говорит Учительнице, что Мастер посылает ему фотографии с научных конгрессов, где полиция препятствует свободе выражения мыслей. Тема контроля мыслей против свободы их выражения проходит через весь вышеупомянутый материал.

Отношения Паули с Мастером подошли теперь к такой точке, что Паули мог сказать Учительнице: «Теперь Мастер хочет преобладать при любых обстоятельствах и особенно сильно желает найти меня: он хочет быть со мной при свете дня любой ценой!». Далее Паули играет кварту (четыре ступени) на белых и чёрных клавишах (чёрные и белые клавиши в кварте связаны с самостью, которая начинает соединять противоположности. Однако связь с квартой-четвёркой ещё не осознана).

Учительница заявляет, что её отношение к Мастеру радикально отличается от испытываемого Паули. Она говорит, что всегда слепо повиновалась ему. Паули отвечает, что когда-то думал, что она поступает правильно, но теперь придерживается другого мнения. Учительница смеётся и говорит, что можно уметь играть и на чёрных, и на белых клавишах, главное – уметь играть на фортепьяно (то есть быть в контакте с собственными чувствами).

Сыграв по предложению Учительницы минорный аккорд на белых клавишах и мажорный на чёрных, Паули с удивлением замечает, что у неё азиатский разрез глаз (что связывает её с китаянкой из сна Паули – образом целостности и трансформации, воплощением противоположностей).

С этой переменой меняется и отношение Паули к репрессивной теневой стране за железным занавесом. Он говорит Учительнице, что теперь Мастер посылает ему фотографии, в котором русская армия по приказу и даже по собственной воле отступает. Далее, занавес теперь не сделан из железа. В нём появились дыры, через которые Паули видит капитанов из Капернаума и Вены. Теневая земля теряет свою силу и независимость.

Развивается и видение Учительницы. Она говорит, что видит землю далеко к северу, где живут чужестранцы: «Я вижу Мастера, он раздаёт незнакомцам газеты» и прибавляет: «[Может быть, газеты сообщают им,] как они зовутся и кто они». Затем она играет мажорный аккорд на чёрных клавишах (что показывает, что здесь есть смысл, связанный с тенью).

Паули задумчиво отвечает: «Мне кажется, что белые ноты напоминают слова, а чёрные – значение. Иногда слова печальны, а их значение радостно, а иногда совсем наоборот». Он добавляет: «Теперь я вижу, что есть только одно фортепьяно». Паули постепенно осознаёт, что два студента из начала фантазии по сути были одним целым.

Активное воображение питается мыслями, спонтанно всплывающими в сознании, без видимой связи или причины. Так, Учительница неожиданно вспомнила о своём незнании концепции чисел Паули, поскольку, как она сказала, она может только играть на фортепьяно; однако она сообщила, что его числа связаны с нотами, которые она извлекает, и эти ноты – реакция на ощущение «горячо-холодно», то есть на то, насколько близко от неё Мастер. Например, когда Мастер произнёс «Капитан», она ощутила тепло.

Цензоры, в отличие от Паули, ничего не знали о фортепьяно. Говоря, что их рациональная картина мира абсурдна, Учительница объяснила, что они враждебно относятся к ней как к духу природы и триста лет изгоняли её из рек, лесов и небесных сфер деспотическим влиянием рассудка.

Паули ответил, что она говорит о том, что он называет «причиной», имея в виду причинно-следственное мышление цензоров. Затем он играет (уменьшенный) септаккорд (субъективная реакция на этот аккорд: он незавершён и требует разрешения в другом ключе. Дальнейшее развитие отражает этот сдвиг).

Учительница выражает удовольствие от того, что в прошлом играла провоцирующую роль нарушительницы спокойствия и способствовала (синхронистичным) совпадениям, чтобы цензоры осознали ограниченность своих взглядов. Затем она спрашивает Паули, считает ли он, что «случайность» всегда остаётся неизменной. Паули отвечает: «случайность всегда меняется, но иногда она даже меняется систематически». (Далее становится очевидно, что комментарий Паули соответствует его мыслям об эволюции видов; предполагается, что следует рассматривать другие факторы, помимо чистой случайности).

Далее в активном воображении происходит радикальная перемена. Паули обнаруживает, что смотрит из окна на «незнакомцев», шумно требующих от него речи (незнакомцы часто появлялись в его снах как "неассимилированное содержимое" бессознательного). Паули играет Баха, чтобы навести порядок, и вслед за этим раздаётся голос Мастера: «Младший брат». Паули сразу вспоминается Макс Дельбрюк, давний друг, сменивший область работы с микрофизики на молекулярную биологию. Дельбрюк стоит у окна, дружелюбно улыбаясь (для Паули он символизировал привлекательный свободный дух, который Паули желал включить в свою жизнь).

В этот момент Паули ощущает, что поднимается вверх, а мимо него проносятся образы. Он видит Макса, Мастера, опыты над животными, старую картину, на которой изображен корабль под названием «Дарвин», и многое другое. Образы наполняют Паули энергией, которая была ему необходима, чтобы стать «новым профессором».

Паули снова стоит у окна и чувствует, что у него нет иного выбора, кроме как заговорить с незнакомцами. Открыв окно, он снова оказывается в Цюрихе. Стоит 1953 год, "настоящее" время.

***

Лекция для незнакомцев

Паули начал лекцию с обзора разницы между классической и современной физикой. Он подчеркнул, что в квантовой физике неприменимы детерминистские законы: всё зависит от случайности. Он охарактеризовал поиск детерминистской квантовой теории (к которому призывал Эйнштейн) как «негативно-репрессивную утопию». Новая физика – провозгласил он – с её свободой от строгого детерминизма, указывает вперёд и ведёт к связи с жизненными явлениями; эта новообретённая свобода сможет открыть физике дальнейшие перспективы в биологии и парапсихологии, где сходятся материя и психе. Чтобы проиллюстрировать этот момент, Паули обратился к эволюции видов. Существуют заявления – объяснил он – что неодарвинизм незавершён и не подтверждается количественно в некоторых особых случаях. Однако есть доказательства, что эволюция не подчиняется лишь «слепому случаю». Он объяснил, что случайные мутации не могут объяснить некоторых шагов эволюции304, и, в отличие от слепого случая, генная мутация, возможно, работала целенаправленно и осмысленно для создания человека. Паули предположил, что необходим «третий закон» природы, принимающий во внимание склонность природы развиваться в направлении целостности.

Незнакомцы просили Паули продолжать, но он решил, что пора закончить лекцию. Закрыв окно, он вновь оказался рядом с Учительницей, которая с одобрением сказала, что (читая лекцию) он зачал в ней ребёнка, но это дитя следует считать незаконнорожденным (оно не плод разума, но продукт бессознательного).

Паули беспокоился, что будет трудно представить такого ребёнка людям, которые не знают о фортепьяно. Как мог он перевести мелодии Учительницы на язык реального мира? И ответ, явившийся ему, был «число». Число символически даст ему знание «паттернов или конфигураций, достигающих мира животных и растений, а возможно, и глубже. Они будут тем, что сообщает «горячо или холодно» … и предложат пути развития». На этом уровне осознания устаревший часовой механизм Вселенной, лозунг которой – каузальность, не будет больше существовать.

Ощущая грусть от зрелища родины Мастера, Паули играет минорный аккорд на множестве чёрных клавиш. И снова он замечает азиатские глаза Учительницы. Чувствуя его печаль, Учительница говорит: «Ты забываешь четвёртое, вечное по отношению к родине и к женщине. Только это есть единство в конфликте, имя которому – жизнь».

Слова Учительницы впечатляют Паули. Он робко отвечает: «Урок был долгим. Теперь я должен идти в мир, к людям, но я вернусь». Учительница спрашивает, что он будет делать среди своих людей, и он отвечает, что прежде всего постарается примириться с Мастером.

Готовясь уходить, Паули сказал себе: «Моему сознанию необходима пара противоположностей. Поскольку я мужчина, единство, противоположное моему сознанию, всегда будет с моей Дамой».

Активное воображение ещё не закончено, и события вновь прерывает голос Мастера: «Жди. Трансформация центра эволюции». Как и раньше, слова Мастера дают новое направление фантазии, инициируя развитие с глубоким символическим значением.

Учительница реагирует на слова Мастера, снимая с пальца кольцо. Помахав им в воздухе, она говорит Паули: «Тебе известно это кольцо из школьных уроков математики. Это «кольцо i»».

В математике символ i (мнимая единица) означает квадратный корень из -1, который невозможно выразить действительным числом, и потому приблизительно выражается мнимым числом. Он связан с кольцом Учительницы из-за его отношения к единичной окружности, то есть окружности с единичным радиусом.

В то время как Паули был склонен рассматривать «кольцо i» с математической точки зрения, Учительница смотрела на него как на символ целостности интеллекта и инстинкта, рационального и иррационального. Вот что она говорит о кольце i: Это брак и одновременно Срединное Царство, их нельзя достичь по отдельности, только вместе.

Комплексная плоскость и единичная окружность. При определении корня из минус единицы как мнимого числа область «действительных чисел» расширяется до области «комплексных чисел», включающих в себя действительную и мнимую часть, например, a + ib. Так ряд действительных чисел расширяется и охватывает так называемую «комплексную плоскость», действительные числа лежат по горизонтальной оси, мнимые – по вертикальной. Именно на комплексной плоскости кольцо i представлено в виде единичной окружности.

С этими ассоциациями кольцо i символизирует unus mundus, единый мир вне противоположностей.

После паузы изменённый голос Мастера обращается к Даме из центра кольца: «Оставайся святой».

Паули понимает, что теперь ему пора выйти из комнаты и вернуться в свою реальность:

Оказавшись снаружи, я заметил, что на мне мои пальто и шляпа. Издалека донёсся (четырёхзвучный) мажорный аккорд CEGC, который Учительница, очевидно, играла, когда оставалась в одиночестве.

Аккорд, который сыграла Учительница после ухода Паули, был одновременно высказыванием и подписью. В начале активного воображения Паули играет мажорное трезвучие, C-E-G. Повторив три эти ноты и добавив четвёртую, Учительница сообщила Паули, что его жажда понять принесла плоды. Он стойко вынес напряжение между противоположностями, и результатом стало рождение ребёнка. Теперь его задача – представить этого ребёнка миру.

Урок игры на фортепьяно поднял Паули на новый уровень сознания. Войдя в дом подруги, он слышит знакомый голос Мастера, чья личность годами развивалась в его снах. Эта фигура, сначала известная ему как Незнакомец, обладала амбивалентными и необычайными качествами, вызывающими одновременно восторг и страх. Постепенно этот персонаж превратился в Мастера, имеющего сложные, но значимые отношения с анимой (как показал Урок). Паули желал улучшить эти отношения.

Анима с её эмоциональной связью с фортепьяно помогла Паули осознать, что сизигия смысла и понимания, Эроса и Логоса, иррационального и рационального должна пребывать в равновесии. Так она открыла Паули для восприятия целостности анимы на чувственном уровне.

Чтобы по достоинству оценить эту завершающую сцену, важно понимать, что математика для Паули была нуминозной. Из-за своей природной способности создавать образы и понятия, связанные одновременно с психе и материей, математика была подходящей кандидатурой на роль нейтрального языка. Что касается кольца i, понадобится воображение, чтобы понять, что этот загадочный символ означает для Паули. Поскольку квадратный корень из минус единицы не является действительным числом, в реальном мире он не имеет смысла. Однако без него математика и физика были бы неполными. То же можно сказать и о бессознательном. Без него психе, как области действительных чисел, недоставало бы одного измерения. Готтфрид Вильгельм Лейбниц (1646-1716) был так заворожен мнимым числом, что назвал его «чудовищем и амфибией между бытием и небытием».

Мастер представил кольцо i словами: «Трансформация центра эволюции». Это загадочное выражение означает, что эволюция, в самом широком смысле этого слова, подвергается трансформации. «Центр кольца» означает средоточие, источник происхождения, фокус, из которого всё разворачивается.

Паули привлекала не только эволюция идей, но и превращения биологической эволюции. Слова Мастера относились к коллективному процессу в эволюции, отделённому от законов причинности, как в случае с синхронистичностью. Очевидно, что кольцо I – важный и значительный символ, но Паули знал, что, как и любой нуминозный символ, оно раскроет своё значение полностью только по прошествии времени.

***

Промежуточные годы (1928-1946)

Период малой трансформации.

Промежуточные годы включают в себя эмоциональный кризис и военное время, период трансформации, извилистым путём приведший Паули к осознанию психофизической проблемы.

Паули указал фон Франц, что образы поздних лет более не имеют отношения к реальному положению дел; что в данный момент он переживает великую трансформацию, при которой светлый (духовный) и тёмный (хтонический) аспекты анимы так сблизились, что «мне ясно, что существует лишь одна анима, которая является и тёмной, и светлой, и, вдобавок, реальной женщиной»[4]. Он считал, что теперь может видеть цель своего путешествия. Вспоминая число 12, он писал: «Задачей [путешествия] сейчас должен стать синтез раннего и позднего периодов. Это даёт число 12 (из умножения 2 х 6),соответствующее зодиаку, его оригинальному начертанию, то есть древнему делению на четыре треугольника … Это цель, которую я себе наметил. Сюда я хочу прибыть».

Синтез двух жизненных фаз на первый вгляд озадачивает. В самом деле, вызывает сомнение, мыслил ли Паули в этом случае рационально; более вероятным кажется, что он следовал своей интуиции. Совмещая прошедшие и недавние годы, Паули пришёл к числу 12, напомнившему ему о древнем символе зодиака, воплощающем и тройку, и четвёрку.Таким образом, выражение 2 х 6 = 3 х 4 показывает, как его личная история (2 х 6) привела к пониманию чисел 3 и 4, означающих рациональное и иррациональное в комплементарной паре. Важно заметить, что для понимания значимости числа 12 личное и космическое нуждаются друг в друге. Из основы -еврейских предков Паули,ассоциирующихся с шестёркой, выделилось двенадцатистороннее космическое изображение, которое, как казалось, содержало в себе желаемую целостность. Символическое значение этих чисел, должно быть, вдохновило Паули.

Последнее письмо Юнга от 24 октября было ещё свежо в памяти Паули, в особенности риторический «двухтысячелетний вопрос»: «Как перейти от трёх к четырём?» В письме к фон Франц Паули размышляет: «Невозможно перейти от трёх к четырём. Но я полагаю, что можно различными путями прийти к трём и четырём. Мой путь — от 2 х 6 к зодиаку, поскольку старейшее всегда самое новое».

Паули считал, что зодиак имеет значение более глубокое, чем христианство. Он называл христианство «космическим младенцем», прибавляя: «Бессмысленно негодовать на детей [только] потому, что они ещё не выросли. Иногда всего лишь утомительно жить среди детей, при всём их обаянии». Он сравнивал христианство с «физикой людей, которые верят, что полная и новая луна — разные небесные тела». Он утверждал, что христианство, «таким образом, психологический эквивалент этой гипотетической детской физики». В обоих случаях статус «ребёнка» относится к неспособности увидеть иррациональный аспект (новую луну) как часть религиозной/физической целостности. Паули мечтал наполнить жизнь одновременно тройкой и четвёркой и считал, что древний символ зодиака как нельзя лучше это иллюстрирует.

Письмо от Фирца (9 ноября 1953) оказалось весьма ко времени, и Паули посчитал его подтверждением правильности своего пути через 2 х 6. К изумлению Паули, Фирц также писал о проблеме 2 х 6 в связи со сном, о котором сообщает живший в 17м столетии христианин Генри Мор (1614-87), уважаемый учёный, подобно Исааку Ньютону, занимавшийся алхимией. В конце этого замысловатого видения сновидец узрел двенадцать предложений, начертанных золотыми буквами, но потом вспомнил лишь шесть из них. Сновидца будит рёв двух ослов, появившихся из леса. Первые шесть предложений описывают доброту Бога. Оставшиеся шесть, как предполагает Фирц, отражают его тёмную сторону, которая во сне была подавлена.

Паули ответил Фирцу на следующий же день после получения письма (10 ноября 1953), заметив, что в семнадцатом веке раскол между тьмой и светом в христианстве был столь велик, что картина мира могла быть описана лишь как 12 = 2 х 6, а не как 12 = 3 х 4.Сон открывает правду о существовании как светлой, так и тёмной стороны Бога, о чём во времена Мора могли быть только намёки. Паули писал: «Ситуация [в то время] была разобщающей … то, что для Декарта было расколом на расширение [в пространстве] и мысль [Я мыслю, следовательно, существую], во сне Мора выражено как раскол двенадцати на две шестёрки. Этот раскол сделал поиск пути к кватерности (через 3 х 4) невозможным».

Паули сравнил сон Мора, рассмотренный на личном уровне, с собственными «двумя фазами жизни», во время которых он также осознал тёмную сторону Бога и то, что наука познала грех. Он даже задался вопросом, не следует ли рассматривать ослиный рёв как глас Господа, прибавив: «Бог всегда говорит с нами парадоксами. Возможно, истинное значение этого рёва на современном языке проявится [лишь] по прошествии времени».

***

Второе письмо к фон Франц

После получения письма от Фирца Паули сел за написание второго письма к фон Франц, которое и отправил два дня спустя (12 ноября 1953). Такая скорость показывает, как расширило его мысли письмо Фирца. Во втором письме Паули так описал своё состояние духа: «В субботу и воскресенье штормило. Более того, шторм бушевал и у меня внутри. Затем буря утихла».Его волновала проблема, которую поднял Юнг: патриархальная духовность христианской эры нуждалась в исправлении. Он чувствовал, что «двухтысячелетняя проблема» Юнга связана с этим затруднением. Хотя Паули и разделял интерес Юнга, он не одобрял сам подход. Как Паули и сообщил фон Франц, он верил в достижение тройки и четвёрки одновременно.

Говоря о «двухтысячелетней проблеме», Юнг обращался к дилемме, возникшей в эру христианства. Так ослиный рёв во сне Генри Мора будил христианство для познания тёмной стороны Бога. Зодиак, благодаря своей структуре разделённый одновременно на три и на четыре части, виделся символическим выходом из этого затруднительного положения. То, что его размышления относительно тройки и четвёрки обрели историческую основу, придало Паули уверенности.

Но он осознал, и сообщил об этом фон Франц, что с 3 х 4 возникла та же проблема, что и с 2 х 6. Чего-то недоставало. Число 12, связанное с гороскопом (3 х 4) лишь казалось законченным символом. Если вспомнить Урок игры на фортепьяно, задача состояла в том, чтобы найти правильный ключ. На ум Паули спонтанно пришло другое соотношение, расширившее соотношение 3 к 4. Он решил, что будет работать с выражением 12:16=3:4, которое охватывает «проблему шипов и рогов».

Разнообразные потоки мыслей начали сливаться воедино.

Паули не давала покоя мысль, что, возможно, число 12 всё же не представляет ту целостность, которую он ищет, и ему следует обратить внимание на число 16. Он обратился к юнговскому «Эону» - главе «Структура и динамика самости», в которой приводится изображение вращающейся мандалы из четырёх фигур, имеющих каждая по четыре стороны. Этот образ, основанный на гностическом символизме, соответствовал тому, что Юнг назвал естественным ритмом самости.

Число 12 хоть и не оправдало ожиданий Паули, но всё же помогло ему расширить взгляд на самость; однако он всё ещё пребывал в тупике. Разочарованный, он писал фон Франц: «Любое верное (то есть соответствующее природе) решение должно содержать как 3, так и 4. Я оказался в практически безвыходной ситуации, «загнан в угол», как говорят американцы. Сейчас я впервые увидел всю сложность и бездонную глубину проблемы. Я напрасно ломал голову, а затем утомился окончательно».

Однако Учительница продолжала играть за кулисами, и бессознательное пришло на помощь Паули. Той же ночью он увидел два сна, которые вывели его из тупика, показав совершенно новый подход к проблеме.

Сон первый: Игра противоположностей

Китаянка, теперь возвысившаяся до Софии (лат. «мудрость»), появляется во сне с двумя мужчинами: один из них — Мастер, второй, физик, мой современник, выступает как тень. Четвёртая фигура — я сам. Китаянка говорит мне: «Ты должен позволить нам играть с тобой в шахматы в любых мыслимых комбинациях».

Шахматы — игра противоположностей, чёрные против белых, что наводит на мысль о чёрных и белых клавишах фортепьяно; но в этом случае имеет место динамическое противостояние противоположностей, в котором королевская пара представлена в светлом и тёмных обличьях, обладающих равными силами. Как и в Уроке игры на фортепьяно, сонпронизывает мудрость китаянки.

Сон второй: танец диагоналей

Той же ночью Паули услышал в полусне незнакомый женский голос, говоривший быстро и отчётливо — он не скоро забудет его сверхъестественность. Сначала голос заговорил о шестиконечных звездах из первого письма Паули:

«Кое-что в этих изображениях - абсолютная истина, а кое-что — лишь преходяще и ложно. Верно, что линий шесть, но число точек (концов) не равно шести. Теперь взгляни:» - и я увидел квадрат с чётко обозначенными диагоналями. - «Теперь ты видишь четыре и шесть, то есть четыре точки и шесть линий, а точнее шесть линий, идущих из четырёх точек. Это те же шесть линий, что в гексаграммах И Цзин. Вот шестёрка, содержащая в себе скрытую тройку [гексаграмма состоит из двух триграмм]. … Теперь снова взгляни на квадрат: четыре линии имеют одинаковую длину, [диагонали] же длиннее — в «иррациональном отношении [к сторонам квадрата]», как известно из математики. Не существует фигуры из четырёх точек и шести равных линий. Поэтому симметрию невозможно поддерживать статически и рождается танец. Перемещение в этом танце зовётся coniunctio; также можно говорить об игре ритмов и кружений. Потому тройка, скрытая в квадрате, должна быть выражена динамически».

Затем голос прокомментировал символизм числа 16:

«Таким образом, формула Юнга, [построенная] из четырёх квадратов [в «Эоне»] по-своему законченна, поскольку выражает динамики самости. Изображение Мировых часов также верно, поскольку в нём содержится три ритма. Однако образ зодиака неверен, поскольку число 12 не завершено».

Паули писал: «Сон показался мне мудрым и справедливым решением честного суда, и я решил временно остановиться». Однако мысли его продолжали блуждать.

Во сне говорилось огексаграммах И Цзин. Это обеспокоило Паули, поскольку, хотя он и находил синхронистичные ответы Книги Перемен поучительными, она, как принадлежность Востока, оставалась чуждой для убеждённого западника, каким он себя считал. Как противоположность И Цзин, голос представляет Паули изображение, содержащее в себе число четыре и скрытую тройку в шестёрке. Это подтвердило интуитивное ощущение Паули, что проблему 3-4 можно решить, лишь прожив тройку и четвёрку одновременно, то есть в связи с динамическим аспектом самости. «Иррациональное» отношение диагоналей к сторонам квадрата (математическим языком) символизировало посыл, что взгляда на реальность «3-4» невозможно достичь при помощи одного лишь рационального мышления.

Фон Франц, годы спустя написавшая исследование «чисел и времени», в своём труде упоминает сон о диагоналях в контексте 3 и 4, замечая, что тройка, или тринитарное мышление, представляет динамический процесс мышления, который протекает во времени линейно и приводит к конкретному результату — догме, например, не имеющей абсолютного веса. Напротив, четыре, или кватернарное мышление, развивается «более умеренно [основываясь на архетипических концептах]. … Человек осознаёт, что бессознательные предположения отражают как внутреннюю, так и внешнюю реальность, но одновременно понимает и то, что при прохождении через сознание они переводятся на ограниченный, привязанный ко времени язык».

Примером этого процесса служит мышление Паули. Он пришёл к пониманию того, что кватернарное мировоззрение также включает Эрос (четвёртое кольцо), важный не только для решения психофизической проблемы, но и, в не меньшей степени, для его личной жизни. «Танец диагоналей» выдвинул проблему тройки и четвёрки на более высокий уровень, где самость — уже не статичный, а живой символ.

В письме к фон Франц (12 ноября 1953) Паули поднял проблему, заботившую Юнга — об историческом главенстве маскулинного бога. Но Юнг фокусировался на влиянии христианства на формирование патриархального божественного образа, тогда как Паули нашёл его дохристианские источники. Он обратил внимание, что гороскоп, состоящий из двенадцати частей, происходит из вавилонского культа Луны, изначально обращённого к женственности. Это поклонение луне подверглось персидскому влиянию в третьем веке до н.э., и приоритет захватило солнце, за чем последовала маскулинная переориентация культуры. «Рабочей гипотезой» Паули было то, что «вавилонский гороскоп, обошедший весь мир, выражает особое сознательное мировоззрение патриархальной эпохи». Астрология, какой мы её знаем сегодня, иллюстрирует этот уклон. Для Паули это означало, что число 12, как отражающее маскулинно ориентированный вавилонский гороскоп, число тринитарное, а не кватернарное. Здесь и лежит неполноценность этого числа, которую Паули прочувствовал интуитивно.

Таким образом, число 12 оказалось незаконченным не только с позиции западной культуры, но и в том, что касалось отношений Паули со светлой и тёмной анимами. Он предположил, что первоначальный способ его общения с этими анимами сравним с умонастроением, приведшим к созданию атомной бомбы. Влияние интеллектуальной вдохновительницы — светлой анимы — оказалось опасным, тогда как тёмная анима представляла путь к спасению. Примеряя этот подход на мировую сцену, он писал: «Лишь хтоническая мудрость Софии (тёмной в не меньшей степени, чем светлой)» способна компенсировать рациональный [ум], обратившийся ко злу».

Сводя физику с биологией и парапсихологией, как предложено в «Лекции незнакомцам» (глава 10), Паули надеялся, что вовлечение материи на высшем уровне приведёт учёного к высшему сознанию. Именно хтоническая мудрость приведёт к Срединному Царству, в котором будет существовать симметричная связь между светом и тьмой, как в символе инь-ян, и резкие различия между матриархатом и патриархатом сгладятся.

Паули вспомнил «прекрасное письмо» Юнга от 24 октября, в котором последний высказал ту же идею, подняв психе в среднее положение между телом и духом и открыв таким образом два и более пути к unusmundus. Это успокоило разочарование Паули в отношении Юнга к Вознесению Марии, поскольку означало, что спасение возможно найти не только в небесах. Идеи, которые Паули развил в двух письмах к фон Франц, продолжали настроение, возникшее в Уроке игры на фортепьяно. Паули чувствовал начало того, что называл «великой трансформацией».

Нет сведений о том, сообщил ли Паули Юнгу об Уроке игры на фортепьяно и последовавших за ним размышлениях. Однако похоже, что он воспринял Урок как нечто очень личное. Годы спустя фон Франц писала, что после возвращения Паули из Америки он отказался обсуждать с ней эту тему. Вскоре, сообщает она, Паули неожиданно прекратил общение с ней.

Фон Франц критично отнеслась к Уроку, утверждая, что он вызвал у неё чувство беспокойства. Она считала, что он написан слишком сознательно для активного воображения. В частности, она полагала, что Паули следовало противостоять Мастеру, «который, похоже, оказался заключён в кольце i». Вопрос о том, стоит ли воспринимать кольцо i как сосуд или же как ловушку, остаётся открытым, как и в случае с любым символом. Паули не предложил своего толкования. Однако энергия, которую он получил из Урока, позволяет предположить, что для него кольцо i было символом целостности, содержащим суть психофизической проблемы, и этот символ побудил его продолжать поиск.

***

К семнадцатому веку наука оказалась в конфликте с понятием природы как единого целого. Алхимическое видение мировой души с образом целостности было заменено ньютоновскими математическими законами природы, и абсолютная причинность сменила таким образом алхимическое принятие сверхъестественного. С систематизацией знаний распад алхимического холистического видения набирал обороты. Появление науки стало смертельным ударом по алхимии. Попытки алхимии построить холистическую картину мира, в которой объединились бы материя и дух, провалились. Как заметил Паули, «и в этом случае основа для синтеза оказалась слишком узкой и пара противоположностей вновь распалась: на научную химию и религиозный мистицизм».

С приходом господства науки был утерян опыт единства природы. Спор между Кеплером и Фладдом имел место на ранней стадии этого процесса. Веком позже Гёте обратился к той же проблеме, обрушив свой гнев на Ньютона, отца классической физики, который, как он утверждал, попрал природу, разложив свет на части спектра. Он страстно отстаивал то, что природу нужно рассматривать в целостности, даже научно. Гнев алхимика Фладда и поэта Гёте (впрочем, считавшего себя больше учёным, чем поэтом), направленный на столь знаменитых противников, позволяет предположить, что в игру вступили скрытые, но мощные силы.

Паули превозносил Юнга за связывание психологии бессознательного с психологическим содержанием алхимии – ведь таким образом открылось значение алхимии для нашего времени. Паули надеялся на продолжение этого исследования и получения важных инсайтов по поводу magnumopus, с акцентом на пары противоположностей и включением психологии и материи:

Сможем ли мы когда-нибудь реализовать старинную мечту алхимии о психофизическом единстве путём создания объединённой концептуальной основы для научного понимания как физического, так и психического? Пока нам неизвестен ответ. На множество фундаментальных вопросов биологии, а именно связь между причиной и следствием и психофизические связи, на мой взгляд, ещё не дано удовлетворительных ответов.

Паули нашёл способ приблизиться к ответу на этот вопрос в современной физике. Вспоминая принцип дополнительности Бора, он обратился к роли наблюдателя в определении характера явления (волна или частица)в зависимости от построения эксперимента. Но, замечал он, затем явление продолжает идти своим путём уже вне зависимости от наблюдателя.

Обращаясь к ЭСВ (экстрасенсорному восприятию) и парапсихологии вообще, Паули задавался вопросом, обязательно ли иррациональность природы независима от психе. Проницательный мыслитель, философ Артур Шопенгауэр, говорил он, допускал, что иррациональное влияние Воли пробивается через восприятие пространства и времени; недопустимо априори исключать такую возможность на философских основаниях. Он считал, что парапсихология должна стать объектом научного исследования, и статистические научные методы оценки ЭСВ, например, могут тогда привести к новому пониманию реальности, последствия которого невозможно вообразить.

В завершении эссе Паули выразил своё разочарование. Как будто это была реакция на слова Учительницы из Урока игры на фортепьяно о трёхсотлетних мучениях, которые ей пришлось вытерпеть от проповелников научного рационализма, чья невосприимчивость к мистическому взгляду на природу, столь ценимому Фладдом и ему подобными, со временем лишь росла. Внося этот взгляд в двадцатый век, Паули писал: «[В] настоящее время вновь достигнута точка, в которой рациональный подход уже прошёл свой зенит и считается слишком узким» - слишком узким, чтобы принять существование иррационального, которое, не будучи понятым, может найти недобрые пути выражения. Он продолжал:

Я верю, что тем, для кого узкий рационализм не имеет силы убеждения, а магия мистического мировоззрения … недостаточно эффективна, нет иного пути, кроме как так или иначе подвергнуть себя противоречию этих контрастов. Именно таким способом учёный может более или менее сознательно двигаться по пути к внутреннему спасению.

***

Обращаясь к физике, Паули пишет о проблеме, возникающей при попытке наблюдения субатомных частиц, которые сами по себе слишком малы, но могут быть идентифицированы по окружающим их полям. В отличие от случая с магнитом, где действие поля на железные опилки незначительно, в мире атомов, где размер частицы примерно равен размеру пробы, всё совершенно иначе. Существует фундаментальная граница возможного знания об атомном уровне, поскольку в отличие от макромира, любое наблюдение неизбежно меняет состояние системы, вмешиваясь в неё. Поскольку каждое измерение создаёт новый набор условий, субатомную систему надлежит рассматривать как единое целое.

Аналогичная ситуация возникает и с чувственным восприятием. Паули указал, что процесс осознания неизбежно влияет на бессознательное: «Даже просто осознание сна уже, так сказать, повлияло на состояние бессознательного и, по аналогии с квантовой физикой, создало новое явление». Таким образом, если мы принимаем во внимание эмоциональные или бессознательные факторы, ни одно наблюдение нельзя расчленить или воспроизвести. Как и в случае с квантовой системой, психологическая система должна рассматриваться как целое.

Юнг также видел в психе свидетельство целостности: «Как и со всеми парадоксами, это утверждение нельзя понять сразу. Однако мы должны приучить себя к мысли, что сознание и бессознательное не имеют чёткого разграничения, когда одно начинается там, где заканчивается другое. Скорее нужно говорит, что психе является сознательно-бессознательным целым».

Паули считал, что необходимо продолжать исследование психофизической проблемы. Он сравнивал себя с Бором и Гейзенбергом, физиками, «которые считают, что даже сфера приложения сегодняшней физики ограничена и не до конца понятна». Атомная физика, утверждал он, связана с «направленностью к концу, соответствием цели и целостностью, которую мы считаем характеристикой всего живого и самой жизни». Это поставило перед ним вопрос: «А только ли между физическими и психическими процессами существуют параллели? Возможно, все эти связи концептуально охватывают “единство сущности”?». Это подвело Паули к глубинному смыслу природы материи, распространяющемуся на все формы существования.

В поддержку существования взаимоотношений между психе и материей Паули указывал на «удивительное» понимание Юнгом их связи при изучении алхимии, неоднократно провозглавшавшей идею психофизического единства. Вместе с явлением синхронистичностиэто привело Юнга к концепции психоидного, расширяющей архетип за пределы психического и соединяющей его с материальным миром. Концептуализация архетипа, в особенности психоидного, несла в себе перспективу открытия нейтральных упорядочивающих принципов, которые, в отличие от унифицированного конкретного языка алхимии, должны быть абстрактными.

Паули поддерживал исследования Юнга, с особым упором на его концепцию архетипа. Он взял на себя труд показать процесс развития Юнгом этой концепции за годы, начиная с изначального образа и заканчивая архетипом как организатором образов и идей. Он цитирует Юнга: «Таким образом, нет оснований представлять архетип как нечто иное, нежели изображение человеческого инстинкта». Юнг также писал: «Для точности необходимо чётко различать архетип и архетипические идеи. Архетип как таковой — это гипотетическая непредставимая модель, нечто вроде паттерна поведения в биологии».

Однако Паули предупреждал, что эти идеи ещё находятся на этапе формулирования и не должны приниматься как аксиомы, прибавляя, что иррациональное в природе и психе не нужно выносить в отдельную область. По мнению Паули, юнговской концепции архетипа, как наследованной априори, не было уделено должного внимания, особенно за пределами психотерапии.

***

Использование концепции бессознательного в количественных
науках

Продолжая эссе, Паули ссылается на математику как на пример приложения концепции бессознательного вне психологии. И действительно, Кеплер, прикладной математик, часто пользовался идеей архетипа. Геометрия для него была «архетипом красоты вселенной». Он считал, что математические пропорции «вживлены из вечности в душу человека, сотворённого по образу Создателя». Как современный пример архетипического фона математических идей, Паули приводит своего первого учителя, Зоммерфельда, чей вклад в атомную теорию включал «поиск простых эмпирических законов, подчиняющихся целым числам». Паули также пишет, что Зоммерфельд «слышал на языке атомного спектра … истинную музыку сфер внутри атома, аккорды интегральных связей, порядок и гармонию, совершенную, несмотря на бесконечное разнообразие». Зоммерфельдом двигала та же сила, что и Пифагором и Кеплером, хотя для него этот динамизм выражался в орбитах электронов, а не планет. Паули хотел сформулировать общее понятие архетипа так, чтобы включить в него примитивную математическую интуицию, считая математику символическим языком. Обратившись к бесконечному ряду целых чисел и геометрическому континууму как понятиям, стимулирующим воображение, он заключил, что существует архетипический фон, из которого берёт начало вся математика.

Это привело его к рассмотрению непрерывности жизни и «суждения Юнга о том, что архетипы передаются по наследству от предков». Паули заявил, что влиянием архетипов на эволюцию слишком долго пренебрегали, и современная генетика не даёт ответов на некоторые вопросы. Здесь он бросает вызов неодарвинизму и его концепции бесцельных (случайных) мутаций, цель которой — исключить любую связь с телеологией. Паули задавался вопросом, следует ли учитывать архетип как упорядочивающий фактор в эволюционном процессе. Он утверждал, что неодарвинистская модель не подтверждается ни одним конкретным исследованием. Чтобы она была достоверной, писал он, «необходимо показать, на основе некоей принятой модели, что всё ныне существующее имело достаточные шансы возникнуть в течение эмпирически определённого временного промежутка. Подобных попыток доказательства не предпринималось».

Паули обнаружил, что его мысли об эволюции вновь находятся в согласии с его любимым философом, Шопенгауэром, который, комбинируя восточную и западную философию, писал, что Воля пробивается через узкие места в пространстве и времени, таким образом привнося в природу элемент иррационального. Паули обращал особое внимание на иррациональные явления, которые можно было приписать бессознательному, например, относящиеся к парапсихологии, включая экстрасенсорное восприятие и юнгианскую синхронистичность.

Паули заключает: «Такой взгляд на вещи заставляет ожидать, что дальнейшее развитие концепции бессознательного будет происходить не в узких рамках терапевтического применения, но будет определяться её ассимиляцией в основном потоке естественных наук как применимой к жизненным явлениям». Выражая свою признательность за статью, Юнг написал Паули (10 октября 1955):

Я изучил [вашу статью], должным образом оценив полноту ваших параллелей [между физикой и психологией]. Мне абсолютно нечего прибавить к написанному вами, за исключением тайны чисел, где я и сам чувствую себя до некоторой степени некомпетентным. … По моему мнению, общая основа психологии и физики лежит не в параллелизме формулирования понятий, а скорее в “древнем духовном динамизме числа”».

Указывая на исторические примеры «архетипической нуминозности числа», такие как И Цзин, пифагорейская философия, каббала и гороскоп, Юнг находил достаточно оснований для определения числа как архетипа. В то время как из-за рациональных предрассудков нуминозность числа не признаётся ни математикой, ни академической психологией, Юнг видел число как архетип, в котором встречаются физика и психология, поскольку «с одной стороны, число считается необходимой характеристикой реальных предметов, а с другой оно безусловно является нуминозным — то есть психическим».

Юнг выразил надежду, что Паули найдёт применение идее числа как архетипа в физике. Считая, что психологии ещё предстоит многому научиться, он практически не ожидал значительного развития этой области в ближайшее время. Сам же Юнг, по собственному утверждению, достиг своего потолка и вряд ли мог сделать какой-то значимый вклад. Он завершает письмо словами благодарности: «То, что вы столь храбро взялись за проблему моей психологии, в высшей степени приятно, и меня переполняет чувство благодарности».

В конце года Паули, получив экземпляр MysteriumConiunctionis, возобновил переписку с Юнгом.

Паули перевалило за пятьдесят, но те изменения, что он ожидал увидеть в физике, оставались пока лишь в его воображении; однако важнейшей задачей для него стало великое coniunctio«внутреннего спасения». Два эссе показывают уменьшение интереса Паули к теоретической физике. Подтверждает это и письмо к Фирцу с корабля, идущего в Америку (14 января 1956):«Сейчас мне кажется сложным найти что-то — я имею в виду, деятельность — стоящее продолжения. События прошедшего года (включая споры в области физики), как мне кажется сейчас, не могу быть продолжены. Куда ведёт моё путешествие?».

От Вайскопфа и остальных мы знаем, как и из писем Юнгу, что Паули был склонен к мрачному настроению. И в этом случае имелась причина.В следующем письме Фирцу, отправленном две недели спустя из Принстона (27 января 1956) Паули пишет о критической реакции своего коллеги Ренса Йоста на статью «Наука и западная мысль». По словам Йоста, он «нашёл ленивый компромисс между двумя элементами пары противоположностей, всё его видение сильно отдаёт доктриной о спасении и противоположности никогда не соединятся, поскольку “вода слишком глубока”». Депрессивное состояние зачастую говорит о подавлении бессознательного материала, который следовало бы осознать. В случае Паули ему, по-видимому, необходимо было оживить интерес к собственной индивидуации, то есть символическому обретению «четвёртого кольца». Вспомним, что по возвращении из Америки в апреле 1954, пройдя через эмоционально трудное время, Паули вошёл в «великую трансформацию».

Как предвестник этих снов, с Паули прошло значимое событие по возвращении в Швейцарию. Он прочитал сочинение Фирца «Происхождение и значение Абсолютного пространства для Ньютона» (Geanerus, 1954) и увидел сон, о котором написал самому Фирцу. По воспоминаниям Фирца:

Паули видит незнакомый ему английский текст. Но под ним появляются «секретные слова», на которые указывает стрелка: «Сегодня солнце проявит себя, как во времена Кеплера». «Старик», который оказывается рядом с Паули, ясно и прямо отвечает на вопрос, не Ньютона ли это слова: это слова «канцлера Региомонтана». Проснувшись, Паули понимает, что Региомонтан жил незадолго до Ньютона.

Региомонтан (1436-1476), на самом деле живший за двести лет до Ньютона, был астрономом и математиком. 1475 году он его назначили новым епископом Регенсбурга, и Папа вызвал его в Рим для внесения поправок в юлианский календарь так, чтобы солнцестояние пришлось как можно ближе к 21 марта. Паули, вероятно, забыл, что однажды уже читал об этом епископе.

Епископа можно рассматривать как некую властную фигуру, регулирующую время на земле так, чтобы оно находилось в соответствии с космическим. Фирц предлагает следующую интерпретацию символов из сна: «Солнце, как космическая сила природы, соответствует юнгианской самости, которая также выступает как божественный образ, а Региомонтан — священник, который может научить нас, как подчиняться космической силе».

Зная, что статья Фирца об абсолютном пространстве и времени повлияла на сон Паули, полезно будет также узнать, что, по мнению Ньютона, они созданы из божественной вездесущности. Из письма Паули Юнгу (23 декабря 1947): «Ньютон в определённом смысле поместил пространство и время в правую руку Бога … и потребовались необычайные мысленные усилия, чтобы вернуть их вниз с Олимпа». С развитием квантовой теории ньютоновская Вселенная столкнулась с субатомной реальностью, в которой сама причинность оказалась устаревшей. С этим и связаны таинственные слова Региомонтана: «Сегодня солнце (Бог или самость) проявит себя, как во времена Кеплера».

Во времена Паули детерминизм ньютоновской физики столкнулся с квантовой теорией, в которой единственным абсолютом является вероятность явления во времени и пространстве. Эта «первоначальная вероятность», по мнению Паули, и была способом расширить юнгианский психологический архетип в реальность материи. Он надеялся увидеть дальнейшие исследования в этом направлении.

Слова Региомонтана можно рассматривать как подтверждение того, что символическая значимость материи, известная Кеплеру (и Ньютону) не должна преуменьшаться с развитием науки. «Секретность» этих слов указывает, как сложно было Паули полностью принять их истинность.

Через три месяца, начиная с июля 1954 года, Паули увидел серию из тринадцати снов за пятнадцатимесячный период, завершившийся в декабре 1955. Он назвал их снами coniunctio, поскольку темой их было устранение раскола между рациональным и иррациональным в науке и между рационалистом и мистиком в самом Паули. С его точки зрения, они касались coniunctio, необходимого как на коллективном, так и на индивидуальном уровне.

Coniunctio – это понятие, которое Юнг взял из алхимии и перевёл на язык психологии, связав с процессом индивидуации. Оно прооисходит, когда противостояние сознания и бессознательного констеллируется столь сильно, что их соединение становится необходимым для целостности личности. На этой стадии конфликт уже невозможно решить подавлением или каким-либо рациональным способом. Требуется нечто «третье», способное соединить противоположности. О том, что Паули интуитивно прочувствовал эту необходимость, свидетельствует его глубокий интерес к выявлению единства материи и психе. Юнг обращается к этой ситуации в MysteriumConiunctionis: «Общая основа физики микромира и психоанализа настолько же физична, насколько и психична, и, стало быть, не является ни той, и ни другой, а представляет собой третью вещь, нейтральную природу, которую можно понять только косвенно, ибо суть ее трансцендентальна».

Таким образом, эта «нейтральная природа» может быть понимаема только как символ.

***

Человек, находящийся в согласии с собой — нечто особенное. Такой человек может видеть внутренние и внешние контрасты: не только v=5, символ естественного человека, сознание которого базируется [только] на восприятии, который застрял в мире ощущений и пойман его ясностью, [но и] w (двойное v), которое есть Один, целостный человек, не расколотый и волей-неволей осознающий как внешнесмысловой аспект мира, так и его внутренний, скрытый [в бессознательном] смысл...

Если человек соединил в себе противоположности, его восприятие более не стоит на пути объективного видения [обеих сторон мира]. Внутренний психический раскол [тогда] неизбежно заменяется расколотой картиной мира, и от этого не уйти, поскольку без этого разграничения невозможно осознание. В реальности этот мир не расколот, поскольку unusmundusстоит напротив человека, который обрёл согласие с собой. Человек должен видеть этот мир как расколотый, чтобы воспринимать его, но всегда нужно помнить, что это единый мир, а раскол необходим лишь сознанию.

То, что противоположности, тёмное и светлое, нужны для целостности и полноты любого восприятия, лежит в основе юнгианской психологии. Используя название из сна Паули, «однобокие люди» имеют ограниченное восприятие реальности. Принцип дополнительности согласуется с этим пониманием.

***

Физикам симметрия давно известна как признак упорядоченности в кажущемся хаосе. Классический пример — инвариантность (неизменность) физических законов во Вселенной. Один из наиболее впечатляющих примеров в физике - симметрия частиц и античастиц: любая субатомная частиц имеет двойника с противоположной полярностью. Эйнштейн воспользовался симметрией, формулируя теорию относительности, а Паули — при работе над принципом исключительности. Уникальность мышления Паули состояла в том, что он рассматривал симметрию как характеристику природы.

Однако эти слова не полностью описывают взаимоотношения Паули с симметрией, которые простирались за пределы науки, охватывая целостную концепцию психе и материи, взаимно отражающих друг друга. Кроме того, симметрия появлялась и в его снах — некоторые из них были описаны во второй главе. Вот, например, сон Паули в 1930 году:

Стоит задача построить центральную точку и затем сделать фигуру симметричной путём отражения относительно этой точки.

Этот сон, по-видимому, в то время выражал необходимость увидеть симметрию сознания и бессознательного. Теперь же, в 1957 году, для Паули пришло время обнаружить процесс отражения в самом бессознательном.

Испытывая эмоциональную привязанность к симметрии, Паули написал Юнгу в день весеннего равноденствия (22 марта 1957), сообщая, что физика в настоящее время занимается «зеркальными изображениями» (отражениями). Паули прибавил, что в его снах видны параллели с понятиями, выраженными в физике математическим языком, и ему нужно какое-то время, чтобы «переварить» эту ситуацию. «Кроме того», - писал он, он прилагает копию своей лекции в Майнце - «Наука и западная мысль».

Это «кроме того» означает больше, чем кажется на первый взгляд. За последние несколько месяцев Паули оказался вовлечён в ситуацию, вызвавшую у него сильные эмоциональные реакции, сопровождаемые синхронистичностью. Лишь позже он осознает, как глубоко симметрия проникла в его душу.

По просьбе Юнга Паули описал ему текущее положение в физике, включая «зеркальные изображения». Это совпало с работой Юнга на тему НЛО, в которой также были представлены проблемы симметрии. Интерес Юнга к феномену НЛО, о случаях появления которых тогда часто сообщалось, обусловлен его уверенностью в том, что такие видения на коллективном уровне представляют собой бессознательную жажду обретения психической ориентации в дезориентированном окружающем мире. То, что Паули заинтересовался симметрией, подало Юнгу надежду найти параллели между психологией и физикой и в этой области.

Письмо Паули Юнгу (5 августа 1957) включает описание опытов с зеркальной симметрией. 15 января 1957 года международная пресса объявила о революционном прорыве в квантовой физике. В продолжение трёх десятилетий симметрия отражений считалась рабочим постулатом в квантовой физике. Теперь же, как признался Исидор Раби из Колумбийского университета газете «Нью Йорк Таймс» 16 января, «В определённом смысле вполне завершенная теоретическая структура разбилась вдребезги, и мы точно не знаем, как теперь сложатся эти осколки».

Ранее считалось, что частицы — к примеру, электроны — с одинаковой вероятностью могут иметь левый или правый спин, представляя зеркальную симметрию. Проблема всплыла на поверхность после открытия, что «нестабильные К-мезоны», получаемые в ускорителе заряженных частиц, нарушают закон симметрии спина. Выход из этой ситуации стал неожиданностью для всех: два молодых физика из Института перспективных исследований — Ли Чжэндао и Янг Чжэннин — предположили, что пространственная симметрия не соблюдается в поле слабых взаимодействий (включая частицы вокруг ядра, например, тот же электрон). Далее они смогли получить экспериментальные доказательства своей теории, и в 1957 году были награждены Нобелевской премией. Результаты эксперимента, проведённого Ву Цзяньсюн и её помощниками, подтвердили, что «пространственная симметрия» действительно нарушается. Работа трёх этих учёных известна как «китайская революция».

Паули изначально был открытым противником теории Ли-Янга, поскольку не видел, почему бы природе, отталкиваясь лишь от силы взаимодействий, отказаться от симметрии только в одном случае. И когда Вайскопф, находившийся на тот момент в Америке, сообщил Паули о готовящемся эксперименте, ответ был: «Я не верю, что Бог — слабый левша, и готов поставить крупную сумму на то, что результаты будут симметричны». Однако узнав, что цитадель пространственной симметрии рухнула, физик был вынужден констатировать: «Бог и вправду слабый левша … Что ж, теперь пусть смеются, это их право».

Паули признавал, что его негативная реакция на «китайскую революцию» несколько неадекватна. Это явно видно из дискуссии с Фирцем вскоре после объявления результатов эксперимента. Фирц напомнил, что в последние годы Паули проявил поистине неординарный интерес к зеркальной симметрии, и предположил, что тот страдает «зеркальным комплексом».

Паули серьёзно отнёсся к этому предположению. Фирц напомнил ему о его работе в начале пятидесятых — тогда Паули занимался созданием общей теории субатомных симметрий. Паули вспомнил сон (27 ноября 1954) , совпавший с окончанием его исследования «инвариантности»:

Я нахожусь с «тёмной женщиной» в комнате, где проводятся эксперименты. В этих экспериментах появляются «отражения». Остальные присутствующие видят их как «реальные объекты», но тёмная женщина и я знаем, что это всего лишь «зеркальные изображения». Это тайна, которая отличает нас от других людей, и она наполняет нас тревогой. Затем мы вдвоём с тёмной женщиной спускаемся с крутой горы.

«Люди» во сне означают бессознательное сопротивление Паули принятию «тайны». Он понял, что эта тайна связана с психофизической проблемой, хотя и не мог сказать, как именно.

Сообщение Паули о двух снах, последовавших сразу за получением из Америки статьи Макса Дельбрюка, показывает, как захватил его зеркальный комплекс. Предметом статьи был редкий одноклеточный светочувствительный гриб, известный как Phycomyces. Паули был впечатлён описанным в статье элементарным взаимодействием между физикой (светом) и биологией (формой жизни).

***

Примерно месяц спустя, ближе к Пасхе, имел место случай синхронистичности, связанный со вторым сном. Паули читал о Персее, мифологическом герое, который воспользовался отражением в щите, чтобы обезглавить Медузу Горгону. Он узнал, что Персей, основав город Микены, назвал его по имени гриба mykes, найденного им во время поиска источника (гриб, о котором писал Дельбрюк, назывался Phycomyces, myces – общее название для всех грибов). Синхронистичность состояла из двух акаузально связанных случаев: получения письма от Дельбрюка с описанием светочувствительного гриба и прочтения мифа о Персее (связь с «отражением»), в котором фигурирует гриб mykes (myces). Очевидны ассоциации с биологией, физикой и отражениями. Все эти элементы наводят на мысль о психофизической проблеме.

С помощью этой синхронистичности Паули понял значение сна о «тёмной женщине» (27 ноября 1954). Сон описывает архетип как отражатель — именно эта тайна была известна аниме. С помощью синхронистичности и инсайтов, вызванных снами, Паули начал осознавать, что истоки его «зеркального комплекса» лежат в психофизической проблеме.

Размышляя над связью физики и проявлений бессознательного, Паули внезапно понял, что в психологии отражения также частичны (несимметричны). Полная симметрия сохраняется лишь в явлениях, связанных с психоидной областью. Так, в случае с тёмной анимой не было существенного различия между радиоактивным распадом и многократными проявлениями архетипа — отражениями «невидимого» или unus mundus. Осознав, что разнообразные симметрии — лишь отражения реальности, Паули задумался: как далеко или глубоко нужно зайти, чтобы достичь полной симметрии?

Паули чувствовал, что на данный момент он достиг предела. Однако его вдохновлял тот факт, что они с Юнгом синхронно занимались проблемой отражений — а это означало, что проблема является общей для физики и психологии. Он с нетерпением ожидал ответа от Юнга.

Ответное письмо пришло в течение месяца (август 1957, точная дата неизвестна). Юнг писал: «Ваше письмо невероятно важно и интересно для меня».

«Уже несколько лет меня занимает проблема, которая некоторым может показаться безумной, — НЛО (неопознанные летающие объекты) или летающие тарелки. Я изучил немало литературы на эту тему и пришёл к заключению, что легенда об НЛО представляет собой спроецированный, то есть конкретизированный символизм процесса индивидуации. С начала года я писал очерк об этом и недавно завершил его».

Юнг считал феномен НЛО архетипическим представлением самости — компенсацией растущего ощущения дезориентированности коллективной психе. Легко было бы принять феномен НЛО, если бы эти объекты были не более чем иллюзией, но они появлялись и на экранах радаров, что сбивало с толку ещё больше. В связи с этим Юнг задавался вопросом: не могут ли эти образы проявляться как в иллюзорной, так и в физической форме — как некий вид синхронистичности. Это порождает предположение, что психоидный архетип способен синхронистично создавать своё объективное представление. Несмотря на некоторые опасения, Юнг не хотел отрицать возможность существования НЛО не только в психическом, но и в физическом виде:

«Посему я задался вопросом: возможно ли, что архетипические образы имеют соответствия не только в независимой материальной причинной последовательности, как в случае с синхронистичностью, но и в виде иллюзий, которые, несмотря на свою субъективную природу, совпадают с подобными же физическими явлениями. Другими словами, архетип формирует образ как психологический, так и физический. Я был бы счастлив, если б мог убеждённо отрицать их объективное существование — это позволило бы мне снять значительный груз с моего разума. Но по многим причинам я не считаю это возможным. Это нечто большее, чем просто интересный и условно объяснимый миф».

Юнг считал особенно важным, что открытие асимметрии в физике совпало с асимметрией в «легенде об НЛО». Он полагал, что признание Паули «Бог и вправду слабый левша» соответствует смещению проблемы НЛО в сторону бессознательного (то есть влево). Он чувствовал, что это реакция на состояние коллективного сознания, столкнувшегося с неизбежной угрозой «гарантированного взаимного уничтожения».

Юнг рассматривал сообщения об НЛО как выражения «спасительного третьего»:

«Третье — архетип, делающий возможным соединение, то есть преодоление противоположностей. Легенда об НЛО позволяет нам ясно увидеть, что скрытый символ пытается поднять коллективное сознание над уровнем конфликтующих противоположностей в ещё непознанную область — целостность мира и осознание себя (индивидуацию). Тем самым уничтожаются эффекты отражений, сбивающие нас с толку».

Это «спасительное третье» представлялось Юнгу асимметричным, то есть стремящимся достичь большей дифференциации сознания вместо того, чтобы сохранять равновесие, баланс противоположностей. Он проводил сравнение с асимметрией в физике (преобладанием при радиоактивном распаде электронов с левым спином).

Юнг провёл несколько параллелей между психологией и физикой в том, что касается понятия «бесконечно малого». Как одна «бесконечно малая» психе может сотрясти мир, так бесконечно малая частица сотрясла мир физики. По мнению Юнга, сон Паули от 27 ноября 1954 года указывал на постепенное осознавание того, что противоположности — не реальность, а иллюзия. Открытие этой тайны, считал он, - первый шаг к нейтрализации напряжения, создаваемого противоположностями. Юнг полагал, что осознание связи сна с психофизической проблемой означает, что концепция психе и материи как противоположностей ослабевает в пользу «третьего». Случай синхронистичности с грибом и Персеем, в свою очередь, показывает, что героическая энергия успешно борется с аспектом Медузы в бессознательном, который иначе удерживал бы эго в своей власти.

Относительно второго сна (15 марта 1957), в котором появляется темноволосый человек с рукописью, Юнг заключил, что окружающее этого человека сияние показывает, что он «непризнанный герой». Этот персонаж, несмотря на яростное сопротивление Паули, намеревался привести его к доминирующему архетипу — директору Шпиглеру.

Развязка наступает с появлением психолога (Юнга), который вносит симметрию в картину сна, представляя собой психологический аспект и связь с самостью.

Нарушение симметрии в мире квантовой физики показало Юнгу, что концепция зеркальной симметрии рушится в области слабых взаимодействий. Это синхронистично свидетельствует о том, что концепция «психического» и «материального» как противоположностей устаревает. Заявляя, что письмо Паули пролило новый свет на множество проблем, Юнг был особенно впечатлён «совпадением физической и психологической мысленных цепочек, которое можно рассматривать не иначе как синхронистичность». Он лаконично продолжает: «Поскольку очевидно, что один и тот же архетип замешан и в «китайской революции» и в моём увлечении НЛО, выходит, что совпали две раздельные каузальные последовательности».

По мнению Юнга, НЛО выступало как объединяющий символ целостности, символ самости, компенсирующий угрозу полного уничтожения. Сложность состояла лишь в том, что имелись свидетельства физического существования этих объектов — факт, который Юнг хотел бы отрицать, но «по разнообразным причинам» не мог.

***

Паули мало писал о своих верованих, за исключением того, что он «скептик»; поэтому представляет интерес комментарий Дельбрюка (15 апреля 1958). Он утверждал, что мысли Паули о загробной жизни отнюдь не ограничивались простым её отрицанием; он мог представить, что психическое существование продолжается после смерти, однако прибавлял, что эго-сознание характерно только для жизни. Это было отражением его опыта коллективного бессознательного как реальности, независимой от тела, хоть тело и являлось его хозяином. Говоря метафорически, человеческая жизнь несёт в себе язык пламени из огня Гераклита, который после смерти возвращается во вселенский огонь.

Многое в жизни Паули не поддаётся пониманию, в особенности события последнего года его жизни. Гейзенберг говорил, что это был «совершенно другой человек»; жена Паули также говорила Дельбрюку, что её муж изменился (1 марта 1959). Есть свидетельства тому, что Паули вернулся к поведенческим паттернам своей юности — в качестве примера можно привести ссору с коллегой (тогда это был Ренс Йост). Некоторые приписывали эти изменения его болезни[34]. Однако факты, сопутствовавшие смерти Паули, заставляют размышлять об этом на ином уровне.

Можно рассматривать жизнь Паули как осмысленное совпадение на высшем уровне: его сновидения освещали дорогу в путешествии, полном внешних и внутренних конфликтов. Всю свою взрослую жизнь Паули сталкивался с парами противоположностей под разными личинами, в конечном счёте заставившими его осмыслить, если не испытать на себе, «тёмную сторону Бога». Может быть, его болезнь оживила эти тёмные элементы бессознательного, и он обнаружил, что противостоит силам мрака, чьё присутствие возвещала синхронистичность с Персеем и Медузой. Сон о «непризнанном герое» (темноволосом человеке), возможно, показал Паули необходимость схватки с тьмой.

Синхронистичность с номером больничной палаты можно рассматривать как символ освободительного третьего, поднявшего его над конфликтом — тем конфликтом, который в течение всей жизни заставлял его искать собственную целостность и воображать целостность мировую. Возможно, в итоге Паули обрёл освобождение, которого столь долго и столь жадно искал.

***

В донаучную эпоху, когда материальный мир в основном объясняли, привлекая для этого Бога («Бог не терпит пустоты»), рациональный подход к науке многими — в том числе алхимиком Робертом Фладдом — воспринимался как оскорбление природы. Однако за последние века науке удалось внести такое согласие в картину мира, что большая часть человечества признала господство природы. Фактически наука так преуспела в создании упорядоченной, рациональной картины мира, что многие рационалисты уверовали: рано или поздно каждая грань природы будет понята.

Как показала современная физика, это предположение несостоятельно в отношении субатомного мира. Осознание этого факта пришло в начале двадцатого века, вслед за открытием кванта Максом Планком в 1900 году. Например, по контрасту с нашим восприятием энергии излучения (к примеру, солнца) как текущей из своего источника непрерывным потоком, на атомном уровне энергия разбивается на пакеты — кванты. Прибавьте к этому любопытный факт: магнитуда кванта энергии математически связана с частотой излучения. Это соответствие частоты и энергии, открытое во время изучения света, оказалось ключом к пониманию структуры атома.

Другие черты квантовой физики также резко контрастируют с классической или ньютоновской физикой. Например, согласно законам ньютоновской механики, если известны силы, действующие на объект, и его первоначальное состояние (положение и импульс), теоретически возможно вычислить его дальнейшую траекторию (орбиту планеты, к примеру). Однако в квантовой физике всё иначе: невозможно точно определить состояние элементарной частицы (например, электрона), поскольку сам акт наблюдения изменяет это состояние. Этот парадокс известен как принцип неопределённости Гейзенберга.

Принцип причинности также попадает под атаку. В ньютоновской механике у каждого следствия есть причина. В квантовой же физике явления могут вовсе не иметь причины. Например, электроны в атоме способны обладать лишь определёнными величинами энергии, и переход электрона с одного уровня на другой абсолютно непредсказуем. Ньютоновские законы бессильны предвидеть его поведение.

Это приводит нас к малоприятному заключению: процессы на субатомном уровне непредсказуемы. Природа на этом уровне — беспокойный зверинец элементарных частиц, чьё поведение можно описать лишь с помощью примитивной вероятности.

Ни в коем случае не стоит думать, что это вся картина. Эти элементарные частицы имеют также и волновые свойства. В 1905 году Эйнштейн определил, что свет может состоять как из частиц, так и из волн. Корпускулярно-волновой дуализм представляет на первый взгляд неразрешимый парадокс. Принцип дополнительности Бора предложил решение этого конфликта: утверждалось, что для целостности необходимы оба аспекта — но два этих состояния не могут существовать одновременно. Иными словами, «эти двое никогда не встретятся». Далее выяснилось, что рассмотрение света как волны или частицы зависит от наблюдателя — поскольку метод наблюдения определяет, какой аспект проявит себя. Таким образом, психе наблюдателя становится участником наблюдаемого процесса. В классической же физике наблюдатель не оказывает какого-либо заметного воздействия на процесс.

Несмотря на то, что явления квантовой физики возможно наблюдать лишь опосредованно, велико было искушение изобразить квантовый мир в графическом виде. К примеру, электрон можно представить как частицу, вращающуюся вокруг атомного ядра. Однако Паули заявлял, что за неимением визуальных улик этот процесс можно описать только математически. Расширяя юнговское понятие символа в область квантовой физики, Паули рассматривал математику как источник символического представления квантового мира, который сам по себе находится вне физической реальности. Именно на символическом уровне сознания Паули хотел найти слова нейтрального языка, чтобы связать им психе и материю.